Никогда бы не подумал, что буду беседовать о жизни с дождём. Хотя, кто знает, может именно с ним и стоит говорить о подобном? Люди уже давно не смотрят на жизнь, как на нечто прекрасное и мимолётное, как на любовь смотрит тот, кто её впервые ощутил.
Я долго не решался заговорить, все слушал и слушал о приятной мудрости, пока наконец не захотел поделиться своей. Как сумасшедший старик я сел на крыльцо и начал вещать свои истории. Про жизнь, детей, работу, как долго и много хотел рассказать, но все как-то не к месту было. Стало немного неловко, но дождь ответил:
– Я слышу. Я понимаю.
И мне стало тепло, будто сам плед грел меня, будто в ночи засветило солнце, наполняя меня этим светом и обнимая.
Оказалось, я был до боли скучен и ограничен, ничто не имело значения, пока оно не становилось прямо передо мной, а то, до чего я не мог домыслить, попросту испаряло огромные пространства вокруг. Если я видел дерево, то воспринимал его как дерево, не как целый мир, полный живых существ со своей силой мыслями и судьбой, не как кладезь полезных ископаемых или просто красоту множества мгновений, а как обыкновенное дерево, то, что когда-то выросло и когда сгниёт. Если попытаться осознать мои былые видения, то определенно можно разочароваться в людях, столько глупости плодиться бедным взглядом и столько печали рисуется потухшим сердцем, в котором только скупость и зависть.
Вот почему мне хотелось смеяться, когда я слушал небывалую простоту природных речей, что обладали глубиной и при этом детской непосредственностью. Моими друзьями отныне были дни, за которые я держался пуще, падающего за верёвку, а моими верными спутниками бумага карандаш и стульчик, что я вынес на самый конец крыльца, поближе, чтобы ничего не упустить.
Но как-то раз буря стихла, полностью поглотив всевозможные звуки, даже мои собственные. Я без устали трогал близлежащие предметы, тёр пальцами, пока на них не проступили мозоли, но так и не смог уловить ни шелест, ни трест, ни писк. Я потерялся. Погас и осунулся. Повсюду сновали дни, где утро не отличалось от вечера, родственники, что неустанно разводили руками и закатывали глаза. Я утратил возможность слышать и понимать, а потому был обречён.
Зачем давать человеку силу, а затем так безжалостно её отнимать, зачем учить, если потом следуют одни ограничения? Впрочем, наверное, я даже рад, что хоть и ненадолго, но прикоснулся к миру, маленькому, но богатому, увлекательному и неповторимому. Ни один человек не способен прочувствовать его так, как следует. Это даже не морковка для ослика, это неизвестность за закрытыми вратами, ключа от которых не существует.
Прощай, моя муза, мой дом, моя оттепель, и здравствуй, закат!
Конец