В последующие месяцы эта тема еще несколько раз мелькала в донесениях Раскина (Виноградова). Так, 8 апреля он писал: «Zilliacus имеет сношения с японским посольством и доставил большие суммы финляндцам и полякам…»
Как всегда, Азеф сообщал намного меньше, чем знал. И чем больше он узнавал, чем глубже погружался в предмет — тем реже и лаконичнее становились его сообщения.
Источник денег был указан, разумеется, правильно. Как мы уже отмечали, всю бурную организационную деятельность в кругу русской эмиграции Циллиакус (для русских — Соков) вел на средства императора Мицухито. Непосредственно проект курировал полковник Мотодзиро Акаси, атташе японского посольства в Стокгольме. Бюджет его подрывной миссии составлял около миллиона иен (50 миллионов нынешних долларов).
Собственно говоря, к лету эта миссия отчасти уже утратила свой смысл: после Цусимского сражения 27–28 мая исход войны и так уже был предрешен. Но деньги выделены, их надо было истратить. К тому же японская императорская армия устала, сил для дальнейших побед не было, а внутреннее состояние России могло повлиять на позицию российской делегации на мирных переговорах в Портсмуте, которые готовились с апреля и начались 9 августа.
Итак, речь шла о беспрецедентной закупке оружия. В обшей сложности — о 25 тысячах винтовок (это не считая уже упомянутых двух тысяч револьверов и, конечно, несметного количества патронов). В том числе 16 тысяч ружей предполагалось отправить в Финляндию, откуда три четверти из них, 12 тысяч, должны были переправить в Петербург — для вооруженного восстания.
И вот где-то в мае Азеф, отправив Савинкова и компанию в Киев, сам едет в Лондон для участия в переговорах о поставках оружия и его «сдаче-приемке» в Петербурге. На сей раз военное дело — в его руках. Однако речь идет не о терроре, а о том, что́ никогда руководителю БО не нравилось: о массовом народном восстании.
В переговорах, которые велись на квартире у Николая Васильевича Чайковского, ветерана-народника, масона и будущего деятеля Белого движения, участвовали не только эсеры и финские националисты, но и «освобожденцы». Они по-прежнему были противниками насилия, но собирались воспользоваться восстанием для выдвижения политических требований. Язвительная формула: «сдавайтесь или он будет стрелять!» — очень точно передает отношения кадетов, эсеров и царского правительства. «Он» — это именно Азеф, который в данном случае оказался в сложном положении: отдавать переговоры в чужие руки не хотелось (вместе с контролем над потоками оружия ускользало влияние в партии), напрямую выдавать проект полиции было немыслимо (это означало откровенно подставиться), а косвенными сведениями охранка пользоваться не умела, это Азеф уже понял. (У Ратаева, кстати, были сведения об оружейном проекте Циллиакуса не только от Азефа, но и от известного авантюриста-контрразведчика И. Ф. Манасевича-Мануйлова; и тем не менее российские власти не дали делу хода… Ну какой смысл работать на таких людей, спрашивается?)
Как же Азефу уклониться от несвойственной ему роли народного вождя?
Найдено было блестящее решение. Азеф предложил ввести в группу переговорщиков Гапона.
Аргументация выглядела убедительно. Гапон вывел на улицы столицы 150 тысяч человек. В его «Собрании…» состояло 15 тысяч. Его сподвижники остались в Петербурге, он с ними переписывается. Неужто он не наберет достаточно народу, чтобы продержаться несколько дней? А уж дальше все пойдет само собой. Петербургское восстание станет фитилем, от которого воспламенится вся Россия, как воспламенилась от событий 9 января.
А эсеры? Эсеры помогут! И во главе них в Петербурге встанет, кстати, лучший друг Гапона. В мае 1905 года в Петербург из Женевы отправился Петр Рутенберг, «Мартын», который должен был возглавить тамошний боевой комитет. (Что-то к тому времени уже было готово: устроены, например, квартиры для хранения оружия.)
Гапон, в чьем характере хитрость и расчетливость удивительно сочетались с авантюрной лихостью и детским тщеславием, а оппортунизм — с идеализмом, воспринял этот план совершенно серьезно. Как язвительно вспоминал Циллиакус: «Все его предложения… имели ту особенность, что они ни в какой степени не считались с практической выполнимостью и все без исключения клонились к тому, чтобы выдвигать на первый план собственную фигуру Гапона». Тактического смысла восстания он не понимал и всерьез готовился к захвату власти, а там… «Чем династия Готторпов лучше династии Гапонов?» — говаривал, войдя в раж, Георгий Аполлонович своим приятелям.