Василий Петрович передал Мишеневу номера «Искры».
— Пока припрячьте, — сказал он, — а там на месте прочитаете и сделаете нужные выводы. Кланяйтесь низко Барамзину и Голубевой. Вам теперь с ними быть в одной упряжке. И помните: всякое дело человеком ставится, всякий человек делом славится…
В тот же день в Женеву было отправлено письмо:
«Азиат передвинулся в Вавилон. Мы надеемся с его помощью выяснить положение дел в этом городе. Все жалуются и ноют, ноют и жалуются, а сами адреса для посылки дать не могут».
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Над Саратовом низко висели грузные тучи и сеяли мелкий противный дождик. Казалось, они скатывались с Соколовой горы и ползли вдоль Глебучева оврага, протянувшегося от вокзала до Волги. На крутосклоне, как опята на пне, лепились покосившиеся домики, потемневшие от дождей. Тут жили приказчики, мелкая мастеровщина, извозчики, грузчики. В каждом большом городе, а в приволжских особенно, были вот такие домики, где текла своя обыденная жизнь, и тихая, и разгульно-пьяная. Сюда редко заглядывал городовой: могли запросто изувечить в драке.
Промозглый, сырой воздух пронизывал до костей. Пока в своем демисезонном пальто стоял у остановки и дожидался конки, Мишенев основательно промок, а теперь еще и продрог. Как раз врачи предостерегали его от простуды. При ослабленных легких, он и сам знал, можно окончательно подорвать здоровье. «Семь бед — один ответ», — храбрился сейчас он.
Как и прошлым летом, Герасим решил остановиться у Пятибратова. На конке с брякающим над головой вагоновожатого колоколом он по Московской улице добрался до Большой Сергиевской, где жил Яков Степанович. Заехать к нему сейчас куда сподручнее, чем являться к Барамзину или Голубевой. Сначала надо разузнать все у приятеля, выяснить обстановку.
Пятибратов в доме № 48 содержал небольшую столовую для учениц фельдшерской школы, в которой занималась Саша — жена Якова Степановича. Доходы были не ахти какие, давали лишь необходимые средства на жизнь, но зато содержание столовой позволяло Якову Степановичу встречаться с нужными людьми. Столовую, кроме учениц, посещали приказчики, рабочие мельниц и даже Волжского сталелитейного завода.
Появлению Мишенева Пятибратов был рад, обнял приятеля, оживился:
— Каким ветром занесло в такую непогодь?
— Попутным, крепким! — отозвался Герасим, поеживаясь.
— Да ты промок, как курица! Айда ко мне.
Пятибратов занимал в доме квартиру из двух комнат с окнами, выходившими на неприглядный двор, заваленный ящиками, пустыми бочонками из-под капусты и огурцов. В жарко натопленных комнатах было уютно и хорошо. Небогатая обстановка с обеденным столом посередине, застланным голландской скатертью, жесткой от крахмала, с занавесками на окнах, с цветами на подоконниках, стульями в чехлах, с дешевенькими картинами и комодом, заставленным безделушками, — все было как будто к месту и располагало к отдыху и дружеской беседе.
— Не тяни, сказывай, — обратился к Герасиму Пятибратов.
— Переезжаю в Саратов.
Яков Степанович радостно прихлопнул и понимающе поднял руки.
— По такому случаю не грех пропустить и по чарочке.
Он подогнул скатерть на столе, принес графинчик с наливкой, две рюмочки и закуску.
— В нашем полку прибыло. Ясненько!
Они чокнулись.
— Я догадываюсь. Не обошлось дело без Арцыбушева.
Мишенев согласно кивнул.
— А теперь сказывай все по порядку.
— Работать вместе, радости и печали — поровну с тобой, Барамзиным и Голубевой. Мне заново не начинать.
Герасим вынул из внутреннего кармана пиджака «Искру» со статьей Плеханова:
— Свеженький номер.
Он положил газету на стол, разгладил ладонью изгибы и стал читать вслух.
— «Мы, всегда враждуя с ревизионизмом, вовсе не всегда обязаны враждовать с ревизионистами…» Каково, а?
— Давай дальше, — помрачнел Яков Степанович.
И Герасим читал о том, как Плеханов предлагал проявить к меньшевикам «мягкость, миролюбие, снисходительность».
— Слюнтяйство! — сурово и негодующе крикнул Пятибратов. Он грустно покачал головой и тяжело вздохнул.
— Беспринципность, — сказал Мишенев. — Она дорого обойдется. Недаром Владимир Ильич вышел из редакции.
— Об этом надо толково рассказать ребятам, а то они спрашивают, в чем дело, спорят, особенно на сталелитейном. Хорошую память оставили там ваши уральцы. До сих пор вспоминают Рогожникова с Тютевым.