– Здорово, Шаман, – слышится из кухни низкий мужской голос. – Не помешаю?
– Проходи.
Тяжёлые шаги приближаются. Акеми в замешательстве прячется в душевую.
– Плохие новости, – мрачно объявляет гость. – Моих ребят около Ядра разогнали полицаи. А сегодня ночью в Шестом секторе выловили всех узкоглазых. Руководил облавой лично Советник Каро.
– Та-а-ак… – тянет Рене, и Акеми чудится торжество в его голосе. – Заработало. Народ шумит?
– Шумит, куда он денется.
– Из твоей сотни никто не пострадал?
– Нет, все действовали слаженно, рассосались очень быстро. За исключением мелких царапин и пары синяков, повреждений нет.
Акеми хмурится, пытаясь уловить суть диалога. Ей пока ясно только одно: в её родном секторе власти устроили массовые аресты. И это всё из-за неё. Пока она тут прохлаждается в неге и роскоши, несколько маленьких японских семей арестованы. Девушка прижимается спиной к влажной стене. И снова её охватывает гнетущее чувство вины – как в ту ночь, когда забрали отца и Кейко.
«Что я могла сделать? Что изменило бы моё вмешательство? Будь я там, вышло бы всё иначе?» – спрашивает себя Акеми. И не находит ответа.
– Если бы я сдалась, это спасло бы их? – шёпотом спрашивает она внезапно возникшего перед ней Клермона.
– Первое: не реветь при гостях. Второе: нет, не спасло бы. О ком бы ты ни говорила, – строго чеканит Рене. И тянет её за руку: – Выходи, не прячься.
Она покорно идёт за ним, вытирая слёзы тыльной стороной руки. Гость – немолодой, лысеющий крепкий мужчина – лежит, по-хозяйски развалившись на кровати, и смотрит на Акеми разочарованно.
– Шаман, это твоя очередная Мишель? – интересуется визитёр.
– Знакомься, Акеми: это Тибо Будро. Он замечательный художник и потрясающий воображение хам, – бодро сообщает Рене. – Работает на одну из газет, приносит нам свежие новости. Тибо, это Акеми Дарэ Ка.
– Угу. Та самая, – понимающе кивает Тибо, рассматривая девушку. – А выглядит как твоя очередная Мишель. И одета так же.
Акеми мгновенно вскипает. Сжимает кулаки, собирая пальцы, как на днях учил её Рене. Поднимает на насмешника презрительный взгляд. Клермон становится за её спиной, обнимает за плечи.
– Дорогой мой друг, то, как она одета, тебя совершенно не касается. Акеми, переоденься на кухне. И взбодрись. Пора представить тебя семье.
Если лечь животом на парапет крыши высотки и посмотреть вниз, мир изменится. Он потеряет привычный размер, обретёт новую форму и станет недосягаем, как странный сон. Люди станут похожими на крошки хлеба, рассыпанные по столу. Исчезнут голоса, лица, необходимость смотреть под ноги из страха наступить на ярко-голубой кристалл льда. Останется дыхание фабрик, плоская сетка улиц, напоминающая линии на ладони, и единственный цвет – желтовато-серый с вариациями оттенков. Летом весь Третий круг покрыт пылью, она повсюду. Даже здесь, на крыше. Отец Ксавье говорил, что весь мёртвый мир теперь такой – пыльный и лишённый цвета.
Жиль бросает ещё один взгляд на вечереющий город, осторожно сползает со щербатого парапета и ложится на спину, раскинув руки крестом. Мир внизу перестаёт существовать, остаётся лишь огромное небо, расчерченное изогнутыми линиями конструкций Купола. Жиль знает, что на самом деле эти линии – толстенные металлические балки, в которые встроены фильтры, очищающие воздух от диоксида азота. Если прислушаться, можно услышать, как Купол тихонько гудит, выполняя свою работу.
«Он действует по принципу зонта: чем ближе ты к центру, тем лучше зонт защищает тебя от дождя. А по краям защита слабее, ты намокаешь, хоть и находишься под зонтом. Так же и Купол: воздух проникает в город не только через систему очистки в балках, потому в Третьем круге он содержит солидную примесь диоксида азота. Людям приходится носить фильтры, чтобы гем в их крови не разрушался», – звучит в голове голос священника.
Полтора года назад Жиль на себе прочувствовал, каково находиться вне Купола без защиты. Они попали в шторм на «Проныре» и вернулись на десять часов позже запланированного. К тому моменту фильтры у всей команды исчерпали резерв и гнали в лёгкие неочищенный воздух. Жиль плохо помнит, как они сошли на берег. Страшно болела голова, перед глазами плыли тёмные пятна и точки, сердце колотилось в груди, то замирая, то разгоняясь заново. Их всех тогда на три дня заперли в госпитале, кололи уколы, давали дышать воздухом из баллонов. Жиль поправлялся хуже всех, и за ним ухаживала Акеми. Бледная, с синяками под глазами, она тогда показалась Жилю сказочно красивой.