Мальчишка поскальзывается на чём-то разлитом по полу, дёргается, получает очередной болезненный тычок в спину.
– Рыпнешься ещё раз – разобью башку об стену и не посмотрю, что пацан, – рявкает его конвоир.
«Почему меня не убили? – мечется сумасшедшая мысль. – Почему?»
На узком мосту, переброшенном через обрушенные бетонные блоки, который тут все называют просто переходом, Жиль закрывает глаза. Его охватывает апатия и слабость, ноги двигаются с трудом.
– Смотри, куда прёшь! Перешагивай!
Ещё тело. И через пару шагов – ещё два. Жиль не вглядывается – нет никакого желания опознать в этих трупах кого-то из новых знакомых.
Возле двери, входить за которую Жилю было строго запрещено, стоят четверо со скрытыми под шейными платками лицами. Оживлённо переговариваются, посмеиваются.
– Трупы убрать не судьба? – напускается на них тот, кто ведёт Жиля. – Так и будут под ногами валяться?
– Не было приказа, – ворчит один из четвёрки. И кивает на Жиля: – Этот зачем?
– Разберёмся. Был заперт, не похоже, что это свита Сириля. И велено детей брать живыми.
– Давай его сюда.
Жиля отпускают, жестом велят повернуться и поднять руки. Он повинуется.
– Заходи. Медленно и спокойно. И будь вежлив, парень.
Переступая порог, Жиль старается смотреть вверх. Только не на пол. Слишком страшно. За бронированной дверью полутёмная маленькая комнатка, на стенах обои – старые, потёртые, но и они – небывалая роскошь для Третьего круга. Пыльная штора вместо двери, за ней – яркий свет. Когда глаза немного привыкают, Жиль видит у стены напротив стеллаж с книгами – огромный, во всю стену. В воздухе едва уловимо пахнет табаком: Сириль курит трубку, Жиль помнит это. И цепляется за этот слабый запах, не желая ощущать ничего другого.
– Ну ничего ж себе! – восклицает знакомый голос, заставляя Жиля повернуться.
У массивного стола стоит Рене Клермон с открытой книгой в руках и улыбается. Жиль борется с желанием оттолкнуть того, кто находится за его спиной, и бежать прочь очертя голову.
– Акеми, ты погляди, кто у нас, оказывается, на Сириля работает.
И только тут Жиль замечает сидящую в кресле у винтовой лестницы девушку. Лицо её закрыто ладонями, поперёк колен лежит металлический прут. Конец прута испачкан в чём-то тёмном. Поневоле взгляд Жиля опускается ниже. На потёртом ковре у ног Акеми лежит Сириль. На лице застыла гримаса боли, глаза широко распахнуты, пальцы рук сведены судорогой. Сириль мёртв, как и трое его телохранителей.
– Акеми! – Крик Клермона заставляет её вздрогнуть.
Она убирает руки от лица, и Жиль видит две тонкие дорожки от слёз на бледных щеках. И взгляд – опустошённый, равнодушный. Не на мир направлен – в себя.
За дверью гремят шаги по железному мостику, и в кабинет Сириля затаскивают упирающегося Дидье – по пояс голого, с громадным кровоподтёком под левым глазом и разбитым ртом.
– А вот и наследничек, – комментирует его появление коренастый лысеющий мужик, потрошащий ящики стола.
Дидье видит тело Сириля на полу, бледнеет, бросается к нему.
– Месье Сириль! Месье!.. – Голос срывается, мальчишка давится, зажимает себе рот.
– Шаман, этот стервец уложил пятерых, – сообщает тот, кто привёл Дидье.
– Хороший мальчик. Славный боец. Достойный сын своего отца, – чеканя каждое слово, произносит Рене, с интересом разглядывая мальчишку. – Дидье, мне нужны такие люди. Будешь на меня работать?
– Шаман, ты… – начинает коренастый.
– Тибо, заткнись! – обрывает его Клермон. И снова обращается к Дидье: – Ну?
Мальчишка молчит. Стоит на коленях над телом, протягивает руку, закрывает Сирилю глаза. На запястье Дидье откуда-то сверху падает тёмно-красная капля. Жиль поднимает голову и видит тонкую руку, свисающую со второго яруса. На руке – яркий браслет из ниток, Жиль запомнил его, когда мадам Элоди при знакомстве погладила его по голове.
Она пахла травами – как в Соборе, в комнатке, где отец Ксавье хранил лечебные растения. Жиль даже помнил некоторые из них. Розмарин, мята, ромашка, герань…
– Нет.
Жиль не сразу понимает, что это говорит Дидье. Слишком твёрдо для двенадцатилетнего мальчишки звучит это коротенькое слово.
– Подумай, – хмурится Клермон. – Правильный ответ не только сохранит тебе жизнь, но и…
– Нет!
Дидье встаёт, гордо расправляет плечи, сжимает кулаки так, что белеют костяшки пальцев. Рене мрачно кивает, разводит руками.
– Шаман, ты это… – бурчит Тибо. – Не надо. Перебей ему руки или глаза лиши, но не тро…
Дидье бросается на Клермона, как распрямившаяся пружина, но тот отшвыривает его к ногам Жиля – как игрушку.