– Пьер, – шёпотом окликает Робера Бастиан. – Возьми себя в руки. Мы все сейчас зависим от тебя. Понимаешь?
На лице Пьера сменяют друг друга страх, сомнение, беспомощность. Покажись он таким перед толпой – и всё, Ядро обречено.
– Бастиан, я боюсь… – давится словами он. – Я не знаю, что…
– Так! – рявкает Советник Каро. – Требую оставить нас с месье Робером наедине ровно на пять минут!
Удивительно, но его слушаются. Даже Канселье выходит, не сказав ни слова. И когда Пьер Робер поднимает голову, он встречается глазами с кем-то, лишь внешне напоминающим Бастиана Каро.
– Так не бывает… – жалко лепечет Пьер. – Дети… они своих же детей, своего же круга… женщин… Ты видел? Ты ведь тоже это видел?!
Воротник белой рубашки Советника Робера трещит в пальцах. Хватка у Каро мёртвая, сожмёт руки на шее – мучиться недолго. Лицо напоминает маску – страшную, злую, с оскаленными зубами и чёрными провалами вместо глаз. Ноги Пьера легко отрываются от пола – а через мгновение пальцы Бастиана разжимаются, и он бросает Советника Робера на пол, словно мешок с тряпьём.
– Восемьсот двадцать три жителя Ядра, – сдерживая ярость, чеканит Бастиан. – Плюс семь, зреющих в инкубаторах Сада. Плюс те из Третьего и Второго круга, кто не желает участвовать в резне. В сумме около ста двадцати тысяч человек. Твоя истерика может убить нас всех.
– Бастиан, ты что…
Пьер отползает от него в угол, спиной вперёд. Медленно поднимается, придерживаясь за стены руками и не сводя с Каро перепуганных глаз.
– Не будь ты мужем моей сестры, я придушил бы тебя. Засунул бы в задницу кулак и управлял бы тобой, как перчаточной куклой. Раз ты ничего не можешь, трус.
Робер жмурится, будто не слова летят в лицо, а плевки. Бастиан стоит в нескольких шагах от него – взъерошенный, жуткий в своей ярости.
– Сейчас мы оба выйдем отсюда и пойдём на оружейный склад. Ты сам об этом распорядишься. Вооружим не только свою охрану, но и всех полицейских Азиля. Ты меня понял?
Пьер поспешно кивает, поправляет растерзанный ворот рубашки. Они выходят вдвоём – оба спокойные, уверенные в себе. Как и подобает Советникам. Самообладание вернулось к Роберу, и о пережитой истерике свидетельствует лишь порванный воротник. Пьер распоряжается отправить людей в арсенал. Бастиан молча стоит за его левым плечом, едва заметно кивая в такт словам Советника Робера.
Когда Пьер умолкает, на несколько минут в управлении полиции воцаряется полный хаос. Канселье раздаёт распоряжения сразу десятерым заместителям, те, в свою очередь, громогласно подзывают своих подчинённых, люди в полицейских мундирах бегут по всем трём этажам здания, бряцая пластиковыми щитами.
– Слушать всем! – отрывисто рявкает Канселье. – На заводы, фабрики – тройные патрули! Пропускные пункты вооружить! Донести до населения: с двадцати двух до шести – комендантский час! Всех, замеченных на улице в это время, – под арест! Включая баб и детей старше десяти лет!
– С работодателей – поимённые списки и адреса тех, кто не вышел на смену, – дождавшись паузы, подхватывает Бастиан.
Канселье косится на него, кивает своим людям:
– Приказ Советника Каро – выполнять! По спискам проверить всех! И ко мне на отчёт каждые восемь часов!
– Артюс, – окликает Канселье Советник Робер. – По поводу ареста Рене Клермона…
– Уже распорядился, – кивает тот.
Пьер светлеет лицом, губы на мгновение трогает улыбка. «Будто всё так просто, – думает Бастиан, вслушиваясь в удаляющиеся шаги в коридоре. – Взять зачинщика – и всё закончится. А может, и правда? И постепенно всё забудется, люди вернутся к своим привычным делам…»
Вслед за группой полицейских, ведомых Робером, Бастиан бегом пересекает залитую дождём площадку перед входом в арсенал. Вода превратила вытоптанную голую землю в жидкую грязь, и теперь ботинки Бастиана ровным слоем покрыты ею. Ещё три дня назад Советник Каро не позволил бы себе появиться на людях в грязной обуви, с немытой головой и источающим амбре крепкого мужского пота. Всего три дня назад Бастиан ощущал себя одним из хранителей города – спокойного, мирного Азиля, в котором всё было налажено, как в мастерски сделанных часах. Знай себе заводи вовремя и следи, чтобы шестерёнки смазывали маслом. А теперь кто-то сунул меж деталей механизма клин и старательно налегает на него, стремясь свернуть к чёртовой матери доселе идеально работавшую систему.
Вспомнились прадедовы часы, что ровно тикали на запястье Доминика, когда Бастиан приезжал на опознание. Брат уже был несколько часов как мёртв, а часы всё шли. Жили по инерции.