– Ну здравствуйте, мадам, – с галантным поклоном обращается к ней Рене. – Вы к нам надолго?
По толпе мужчин пробегает лёгкий гомон, смешки. Кто-то присвистывает. Акеми смотрит на женщину в красном во все глаза. Совсем юная, маленькая, щуплая, под стягивающей тонкие запястья верёвкой – синяки. Светло-пшеничная прядь волос прилипла к разбитым губам. Под синими глазами с наплаканными, припухшими веками – тени. Акеми смотрит, и её постепенно наполняет мрачное торжество.
– Вот так подарок! – громко и весело восклицает она. Подходит ближе, встаёт за левым плечом Рене. – Молодчина, боец! Где добыл?
– Мамзелька рикшу искала, чтобы её из Собора домой довёз, в Ядро. Ну и нашла, – радостно разводит руками «добытчик». – Правда, пришлось приложить её хорошенько. Чтобы убедить, что мы едем в нужную сторону.
– Ты знаешь, кто она? – спрашивает Акеми у Рене. – А ты знаешь? А вы?
Она обходит вокруг пленницы, восхищённо цокает языком.
– А может, она сама нам скажет? Мадам, давайте знакомиться. Я Акеми Дарэ Ка, сестра Кейко Дарэ Ка и старшая дочь Макото Дарэ Ка. – Слова срываются с губ, словно камни, раня саму Акеми. – Ваш муженёк, мадам, убил мою младшую сестру и отца сослал на работы в ядерном реакторе! Давайте же знакомиться, мадам, ну!
Голос срывается на визг, Акеми обеими руками бьёт женщину в грудь, сбивает её с ног. Рене вовремя хватает разъярённую японку за локти, заставляет сесть.
– Милая, уймись. Не лишай мужчин удовольствия от общения с благородной дамой. Как, вы говорите, вас зовут, мадам? Мы не расслышали.
– Вероника Каро, – тихо, как шелест.
Это имя эхом слетает с губ ещё одного человека. В своём углу встаёт с места Жиль и, пошатываясь, пробирается через толпу ближе. Туда, где под ногами мужчин сжалась в ужасе хрупкая белокурая женщина. Её страх забавляет их, бойцы смеются.
– Чувствуйте себя как дома, мадам Каро. – Рене просто источает любезность. – К сожалению, нам нечем вас кормить. Ваш муж прекратил снабжение мятежных секторов Третьего круга. Но смею вас заверить: пока вы не надоедите моим людям, вас не съедят.
– Что я вам сделала?
По щекам бегут крупные слёзы, Веронику колотит дрожь. Акеми вырывается из рук Рене, зло шипит.
– Ничего, мадам. Как и убитая вашей семейкой Кейко. И дети трущоб, что умирают от голода, – безэмоционально отвечает Клермон.
– Рене, отдай её мне! – яростно кричит Акеми. – Я прошу, отдай мне эту тварь!
– Нет, дорогая, – нежно улыбается Шаман и подмигивает Веронике. – Она слишком хороша для тебя. И ты быстро её сломаешь. Такие подарки дарят только мужчинам.
Идею встречают дружным одобрительным гулом и улюлюканьем. Рене довольно кивает, перехватывает Акеми поудобнее.
– Где тут у нас комната с кроватью пошире? Проводите мадам Каро туда, пусть отдохнёт. А мы чуть позже решим, кто будет её первым гостем. Сперва дела, потом развлечения.
«Терпи, Вероника. Не сопротивляйся, не зли их – и, возможно, у тебя будет шанс. Страх и боль – это только то, что внутри тебя. Вне тебя их не существует».
Она повторяет это мысленно раз за разом. Пока её ведут длинными коридорами, усыпанными кусками пластика, стекла и раскрошенной кафельной плитки. Пока сдвигают вместе две кушетки, пробудившие воспоминания о госпитале, где родился её сын, проживший несколько минут. Пока её жадно и грубо щупают сквозь платье. Она просто дышит и повторяет про себя: «Терпи, Вероника».
– Не тронь, Шаман не велел пока!
– Да не узнает он, не трусь! Сам пощупай…
– Оставь её. Такая же девка, как наши, только чистенькая.
– Ты её ещё пожалей.
Её легонько похлопывают по щеке. Ладонь широкая, шершавая, пахнет неприятно. Мозоли больно царапают щёку. От таких ладоней напрасно ждать защиты.
– Мамзель, я тебе сейчас руки развяжу. Сходи в уголок, отлей.
Ей стыдно и противно, но она повинуется. Не поднимает глаз на этих двоих соглядатаев, но точно знает, что они смотрят на неё.
«Мне должно быть безразлично. Я обязана сохранять спокойствие. Или я лишу себя единственного шанса…»
В четыре руки её растягивают на кушетке, привязывают, примотав запястья к ржавой трубе в изголовье. Вероника молчит, закрыв глаза. И лишь когда понимает, что осталась в комнатушке одна, беззвучно плачет. Она прислушивается к шагам и голосам, ждёт, холодея всякий раз, когда ей кажется, что кто-то подошёл к двери. Вскоре силы покидают её, и она погружается в зыбкую, болезненную дрёму.
Просыпается она резко, словно её толкнули. Солнечный свет из окна напротив бьёт в глаза, мешает видеть, но Вероника понимает, что в комнате больше не одна. Предчувствие того ужаса, что предстоит ей и начнётся прямо сейчас, заставляет её биться в путах и умоляюще скулить: