– Н-не издевайся.
– Я не издеваюсь. Кто ж виноват, что так случилось…
Мгновение – и Акеми остаётся одна. Мальчишка быстрым шагом идёт куда-то в сторону – туда, где гуляют празднично одетые горожане, играют дети и соблазнительно пахнет съестным. Пожав плечами, Акеми направляется за ним.
Девушка чувствует себя неуютно. Непривычно, когда вокруг тебя зелень, нарядно одетые люди, чистенькие, упитанные дети, а воздух настолько свежий, что его хочется пить. Странно быть одетой в лёгкий длинный сарафан, а не в чёрно-белое траурное платье или привычный домашний комбинезон. Дико, когда руку протяни – и вот еда, самая разная, и её не надо отрабатывать и выменивать по купонам, которые все работающие получают в конце недели. И вино в пластиковых бутылках. Красное, ароматное и терпкое, а не отвратительный кукурузный виски, который вечерами глушат жители Третьего круга. Второй круг кажется другим миром – красочным, живым, щедрым, но в то же время чужим и обманчивым. Как призраки, о которых Акеми знает из маминых сказок.
«А не завидуешь ли ты, дорогая?» – вкрадчиво шепчет внутренний голос.
– Нет, – решительно отвечает себе Акеми.
Она вспоминает тот день, когда лишилась доступа во Второй круг. Ей было тринадцать, она посещала курсы шитья дважды в неделю. И в один злосчастный вечер нарвалась на любителя молоденьких девочек. Неизвестно, что сделал бы он с Акеми, не сумей она дать отпор по всем правилам, как учил её отец. К несчастью, мужчина, напавший на неё, был из элиты, и Акеми Дарэ Ка выставили в итоге не пострадавшей стороной, а агрессором. В наказание девчонка получила понижение уровня доступа до минимального и метку в личное дело.
«И ненависть к проклятым элитариям на всю оставшуюся жизнь», – добавляет мысленно Акеми, зло косясь в сторону девиц из Ядра, разодетых в роскошные платья.
«А завтра твоя младшая сестрёнка, твоя Кейко-звёздочка выходит замуж за одного из этих лощёных клоунов, – напоминает внутренний голос. – И ты ничем не сможешь ей помешать».
Акеми бредёт через поляну к столам, накрытым возле живой изгороди из роз, отделяющей цветочный сад Собора от городского парка. Цветы ещё не распустились, но кое-где уже видны ярко-алые бутоны. Ещё неделя – и тут будет очень красиво. Только Акеми цветения не увидит. Людям с её уровнем допуска вход в городской парк Второго круга разрешён лишь по большим праздникам, шесть раз в году. «Зато я увижу осеннее цветение, – ободряет себя девушка. – Оно не менее красиво. И листья на деревьях будут как пламя…»
Она набирает в целлюлозный кулёк жареной рыбы с блюда на столе и берёт к ней зелёную веточку с приятным пряным запахом. Надо хоть что-то новое попробовать. Праздник же. Кто-то несколько дней подряд готовил угощение для всех людей Азиля. Это традиция – сильные заботятся о слабых.
– Т-ты п-почему мрачная? – окликает из-за плеча Жиль.
– Тебе все причины перечислить?
– Одну. Г-главную. Но сперва п-поешь. Сытая т-ты не т-такая сердитая, в-вот так вот.
Акеми вздыхает и принимается поглощать рыбу. И находит её удивительно вкусной. Жиль в это время что-то потягивает из кружки. Девушка принюхивается и возмущённо восклицает:
– Боннэ, ты где это взял?
– В-всем н-наливали…
– Бака! Дай сюда! Тебе ещё нельзя!
Жиль одним глотком допивает содержимое кружки и нахально заявляет:
– К-как н-на тебя голую см-мотреть – так м-можно, да? А к-как вина – так ещё н-нет?
– Возьми рыбу, закуси, тебя ж развезёт! – стонет Акеми, безнадёжно пытаясь запихать мальчишке в рот кусок.
Окружающие посмеиваются, глядя, как Жиль отпрыгивает от неё на полшага, уворачиваясь и строя рожицы. Акеми путается в длинном сарафане и то злится, то смеётся.
– Бака! Пьяного я тебя домой не потащу! А начнёт тошнить – попадёшь на штраф за… за… – она останавливается, придумывая, за что же. – За свои выходки!
И в этот момент понимает, что мальчишка смотрит куда-то в сторону и совершенно её не слушает. Стоит, опустив руки, и лицо у него такое, будто его водой окатили. Акеми становится рядом, пытается проследить его взгляд.
– Жиль?..
В саду Собора, в стороне от трапезничающих горожан, посреди лужайки кружится молодая светловолосая женщина в серо-голубом платье. Вокруг неё вьются довольные дети: подбегут, похлопают в ладоши – и отскакивают, озорно хохоча. Глаза молодой женщины завязаны шарфом, она ловит детей, ориентируясь на их звонкий смех и голоса. На скамье под цветущей сиренью сидит широкоплечий темноволосый священник и со счастливой улыбкой наблюдает за их игрой.
– Жиль, эй… – ещё раз окликает мальчишку Акеми. – Это отец Ланглу, да?