– Ему перерезали горло, – тяжело роняя слова, начинает Бастиан. – В животе рана. Глубокая. Свидетелей пока не нашли. Начальник полиции сказал, что ранения не ножевые. Предположительно тесак или что-то вроде меча.
– Скорее тесак, – кивает Фабьен Каро. – Откуда у этой голытьбы меч? Хотя… За те сорок пять лет, что я занимаю пост главного судьи города, я всякое видел. В том числе и раны, нанесённые мечом.
– Его оставили в морге полицейского управления одиннадцатого сектора. Тело не отдадут, пока всё не опишут. Кремировать придётся там же, в Третьем круге. – Бастиан делает паузу, задумчиво продолжает: – Электромобиль нашли брошенным в том же секторе, но далеко от места, где погиб брат. Что заставило его оставить машину и идти куда-то?
– Он с кем-то был. С тем, кто убил его.
Бастиан сжимает кулаки так, что хрустят суставы.
– Я знаю с кем. И клянусь, отец, я ей этого не прощу. Найду и собственноручно выпотрошу.
Фабьен подходит к сыну, кладёт руку ему на плечо. Неяркий свет настольной лампы делает черты лица острее, усиливая морщины и тени, и судья от этого выглядит лет на пятнадцать старше.
– Бастиан, будь осмотрителен. Существует Закон. Виновных найдут и накажут. Не вздумай в этом мараться. Помни, кто ты, Советник.
Бастиан поднимает голову и смотрит отцу в глаза.
– Я сын главного судьи. Я помню, в чьих руках здесь Закон. Я не подведу.
– Слышишь, ты точно не мужиком родилась?
– Точно. А что?
Сорси отступает назад на шаг, придирчиво рассматривает Акеми. Та отставляет в сторону ведро с половой тряпкой, выпрямляется.
– На тебе это платье сидит, как на мужике, – сообщает Сорси. – Пояс вечно кое-как завязан, один рукав выше другого, рюшки по краю внутрь завернулись. Всю прошлую неделю ходила мятая, с пятном на видном месте.
Акеми с плеском роняет тряпку в ведро, полощет, эмоционально отжимает. Сорси подпрыгивает, устраивается на постаменте для усопших, закинув ногу на ногу. Руки в перчатках-«сетках» ворошат искусственные цветы, от рыжих дредов разит куревом, татуировки на плечах и шее похожи на кружева.
– Ну не обижайся! – примирительно тянет Сорси. – Ты сегодня до тошноты неразговорчива, а мне скучно.
Акеми выливает грязную воду в унитаз, расстилает тряпку у порога траурного зала. Как хорошо, что сегодня мало похорон. Обычно после праздников наоборот. А тут затишье. Хотя Сорси это не на пользу. Когда ей нечем заняться, она трендит без умолку. От неё можно спастись, только развив бурную деятельность. Когда Акеми работает, напарница к ней не суётся, предпочитая компанию пластиковых лилий и роз.
– Ой, чё расскажу! – обрадованно восклицает рыжая, когда Акеми возвращается. – Ночью рядом с дядиным клубом элитарчика молоденького прирезали. Представляешь, какой шум поднимется? Полицаи клуб вверх дном перевернули, я мимо шла на работу, видела.
– Туда ему и дорога, элитарчику твоему, – ворчит Акеми, хмуро глядя в окно. – Пусть сидят в своём Ядре и не суются к нам.
– Сурова ты, девка! – встряхивает дредами Сорси. – Они нам всякое интересненькое и вкусненькое носят в обмен на секс. Их мадамы, видимо, не умеют весело трахаться.
Акеми фыркает в сторону и бросает на напарницу презрительный взгляд:
– И сколько ты абортов сделала в обмен на интересненькое и вкусненькое?
– Вот ты злюка косая! – В голосе Сорси звенит неподдельная обида. – И что с тобой сегодня?
Акеми бессильно опускает руки, присаживается на подоконник. Накатывает подзабытое с детства желание уткнуться лицом в плечо кого-то неравнодушного, расплакаться и рассказать о том, что не даёт покоя. Вот только слёз Акеми Дарэ Ка себе позволить не может.
– Моя сестра сегодня замуж выходит за такого вот элитарчика, – с горечью говорит она.
– Да ты что? – Глаза Сорси становятся круглыми, как плошки. – Вот это новость! Ты не шутишь? Постой, шутить ты не умеешь. Офигеть! И ты чего – не радуешься?
Акеми аккуратно завязывает пояс платья сзади на бант. Расправляет засученные рукава и слезает с подоконника.
– Я не вижу повода для радости, – честно отвечает она.
– Значит, тупо завидуешь, – уверенно заявляет Сорси.
До конца рабочего дня Акеми думает: а может, Сорси права? Может, её эмоциями управляет вовсе не любовь к Кейко, а самая простая зависть? К ней – младшей, нежной, робкой, более красивой, чем старшая сестра, и, наверное, более любимой. Кейко с самого рождения опекали и отец, и мама, и сама Акеми, конечно же. Младшей сестричке отдавали и лучшие кусочки, и игрушки, и одевали, как сказочную красавицу, насколько это было вообще возможно в семье Дарэ Ка. Акеми же растили защитой и опорой. Отец всё старался воспитать в ней дух воина. Неудивительно, что Сорси спрашивает, не мужиком ли та родилась.