Входная дверь открывается так тихо, что возвращения Жиля никто не слышит. Только когда он окликает каждого члена семьи Дарэ Ка по имени, его наконец замечают. Жиль включает свет в прихожей, и Акеми вздрагивает, едва взглянув ему в лицо. И понимает, что за слова сейчас прозвучат.
Мальчишка опирается спиной на обшарпанную стену в коридоре, хватает воздух ртом и всё никак не может сказать.
– Молчи! – умоляет Акеми, прижимая к себе Кейко, словно пытаясь спрятать. – Не надо! Не говори сейчас! Нет!
Жиль коротко выдыхает, но сказанное тонет в звенящем крике Акеми. Единственное слово – последнее – отчётливо слышат все:
– …убит.
Два дня спустя тело Доминика Каро перевозят в крематорий одиннадцатого сектора. Пока Сорси провожает в траурный зал двоих полицейских с крытыми носилками, Акеми получает краткие наставления от немолодого комиссара:
– Родственники приедут попрощаться через полтора часа. Отнесись как положено, погибший паренёк – брат одного из Советников.
– Знаю, – тихо вздыхает Акеми.
– Если мне доложат, что ты или эта рыжая оторва сделали хоть что-то не по высшему классу, – обеих на спецработы отправлю.
– Месье комиссар, – говорит Акеми, сложив руки на белом переднике форменного платья. – Это траурный зал крематория. Что здесь может пойти не так? Мы с Сорси – не более чем функции. Думаете, хоть кто-то из родственников умерших нас замечает?
– Я предупредил! – строго хмурит брови комиссар.
Акеми молча кивает и бредёт в подсобку за ведром и половой тряпкой. Это уже привычка: хочешь избежать ненужных разговоров – мой полы. Сегодня Акеми хочется мыть полы подальше отсюда в ближайшие два-три часа.
– Говорят, этот парень с кем-то из ваших, косых, встречался, – снова подаёт голос комиссар.
– Да пусть говорят, – пыхтит девушка, не отрываясь от шарканья тряпкой по полу.
Дешёвый, но новенький и отлично начищенный ботинок наступает на тряпку совсем рядом с рукой Акеми. Она поднимает голову, стараясь смотреть равнодушно. Комиссар внимательно изучает её лицо и чего-то ждёт.
– Ногу уберите, – вздыхает Акеми. – Тут должно быть чисто.
– Вы же все друг друга знаете, не так ли?
Девушка вытаскивает тряпку из-под ботинка, швыряет в ведро. Удовлетворённо отмечает, что брызги попали на брюки комиссара.
– Не так.
– Ну не верю. Если даже я знаю, что в этом секторе выходцев из Японии и Китая всего пять семей…
– Это не значит, что мы все общаемся, – отрезает Акеми.
От продолжения разговора её спасают вернувшиеся полицейские. Комиссар указывает им кивком на выход, награждает Акеми долгим пристальным взглядом. Девушка давит раздражённый вздох, отворачивается и продолжает возить тряпкой по чёрно-белым плитам пола. Она напряжённо вслушивается в звук удаляющихся шагов, замирает, сидя на корточках; и только когда снаружи стихает шорох колёс электромобиля, Акеми оставляет тряпку в покое. Уходит в подсобку, тщательно моет руки, стараясь не намочить засученные рукава, а когда возвращается, обнаруживает в комнате перед траурным залом Кейко.
Младшая сестра стоит, прислонившись к стене у входной двери, и тяжело дышит. На раскрасневшихся, покрытых пылью щеках пролегли дорожки от слёз, но глаза у Кейко сухие. Она ловит удивлённый взгляд Акеми и коротко выдыхает:
– Жиль сказал.
Акеми приносит из подсобки кружку воды, протягивает сестре:
– Попей. Потом пойди умойся. Умывальник у нас вон там.
Кейко делает несколько глотков, возвращает кружку. Медленно обводит взглядом комнату, задерживаясь на стоящих вдоль стен скамейках и вешалке для одежды, и робко смотрит на приоткрытые двери траурного зала. Акеми снова мучает желание закрыть сестру собой.
– Ну зачем ты пришла? – с мольбой спрашивает она. – Мученица…
– Кто-нибудь ещё пришёл его проводить? – не сводя глаз с дверей, откликается Кейко.
– Семья должна приехать через час. Тебя с работы не уволят?
– Я три ночные отработаю. Хозяин отпустил.
– Кей-тян, я прошу: попрощайся и уходи. Полицай тобой интересовался…
– Пусть, – перебивает Кейко. – Это только моё, анэ. Моё и его. Я пройду?
Акеми кивает и добавляет:
– Там Сорси.
– Попроси её нас оставить, пожалуйста.
Стараясь не смотреть на тело, обёрнутое белой материей, Акеми заходит в траурный зал. Сорси хлопочет, расправляя складки ткани и раскладывая цветы, что-то умиротворённо напевает. Потом берёт с подоконника банку с ароматизированной водой и брызгает ею вокруг постамента. В воздухе разливается проклятый запах лилий.