– Врача в зал заседаний! – разносится по коридорам Оси сильный голос Седьмого.
– Не надо врача! – хрипит Фейад. – Я здоров! Оставьте меня в покое!
Он яростно отталкивает Каро и Робера, пытающихся его удержать, падает, на четвереньках отползает к стене, где садится, тяжело дыша. Обводит присутствующих безумным взглядом и кричит, будто выплёвывая обрывки фраз:
– Руки прочь! Я здоров! Я не уйду с поста! Это место – моё! Я достоин! Не позволю его отнять! Я Советник!
– Вот только психа нам в команде не хватало, – презрительно цедит Робер и отходит в сторону, пропуская к Фейаду Седьмого и примчавшегося врача.
Бастиан отходит к столу, спокойно собирает в стопку свои бумаги с отчётами, укладывает их в старинную кожаную папку. В суете вокруг толстяка Фейада он чувствует себя лишним. «А ты хорош, Жослен, – думает он с усмешкой. – Тюфяк тюфяком, а за пост мёртвой хваткой держишься. Только если захотят тебя переизбрать – не поможет. А захотят обязательно, если ещё раз дашь слабину».
Седьмой возвращается на своё место, ждёт, когда шум в зале заседаний немного притихнет, и обращается к Советникам:
– Коллеги, на сегодня я считаю наше заседание закрытым. В таком душном и жарком помещении кому угодно станет плохо. Мы вернёмся к обсуждению проблем города через три дня. Советник Фейад, я желаю вам скорейшего выздоровления. Не пренебрегайте помощью врачей.
Высокая фигура Седьмого склоняется в вежливом полупоклоне и исчезает в лифте в самом тёмном углу зала заседаний. Этот лифт, ключом к которому владеет лишь один человек, наравне с маской и старомодным плащом помогает Седьмому сохранять инкогнито. Никто не знает, откуда он приходит и куда уходит. Так велит традиция.
Вместе с остальными Бастиан покидает душный зал, проходит по вытертой ковровой дорожке до лифтов и сворачивает на лестницу. Он тоже следует заведённой традиции: спускаться только пешком. Десятком этажей ниже его догоняет Советник Робер.
– Каро, погоди! – окликает он.
Бастиан терпеливо дожидается, пока Пьер преодолеет лестничный пролёт и отдышится.
– Теряешь форму, – сурово отмечает Советник Каро. – Вроде такой же подтянутый, но откуда одышка?
– Так духотища же! И тебя бегом догонял. Ты куда сейчас?
– Возьму машину – и во Второй круг.
– А я тебя хотел пригласить на бокал бурбона с отличным стейком.
– В другой раз, дружище.
Пьер ерошит пятернёй рыжеватые волосы. Свет, падающий из окна, подсвечивает розовым его оттопыренные уши, и Бастиан вспоминает, как в школе любил подносить к затылку будущего Советника пару светодиодных лампочек. Воспоминание заставляет его губы растянуться в улыбке.
– Ну тогда в другой раз, конечно, – разводит руками Пьер. – К Веронике едешь? Как её самочувствие?
– Уже лучше, – сдержанно отвечает Бастиан. – Врач сказал – ничего серьёзного, женская хворь.
– Ничего серьёзного? – изумлённо переспрашивает Робер. – Если бы я своими глазами не видел, может, поверил бы врачу.
– Она сама виновата, – равнодушно отвечает Бастиан, продолжая спуск по ступенькам. – Бросила пить таблетки. Эти, которые наши женщины принимают поголовно для красоты и здоровья. Горничная сказала, что мадам их не пьёт с полгода, прячет в комод.
– Зачем?
Бастиан пожимает плечами.
– Кто ж знает, что может женщине в голову прийти. Но, судя по всему, отмена таблеток по ней и ударила.
– Ты не говорил с ней об этом?
– Нет. Не хочу выслушивать бессмысленный лепет в ответ.
Пьер останавливается, опирается руками о перила винтовой лестницы.
– Бастиан, остановись. И послушай.
Советник Каро поднимает голову, устало смотрит на друга.
– Давай без нотаций, Пьер. Я сейчас не готов быть покорным слушателем.
– Я понимаю тебя, Бастиан. Но и ты пойми: сейчас твоей жене нужно человеческое отношение. Тепло, чуть больше ласки и заботы. Она у тебя одичала, Бастиан. Зажатая донельзя. С ней даже говорить тяжело.
– Она всегда такой была.
Пьер с сожалением качает головой.
– Я твой друг. А ещё моя работа – наблюдать и анализировать информацию. И некоторые вещи лучше всего видны со стороны. Вероника нуждается не просто в твоём формальном присутствии в её жизни. Она живая, Бастиан. И за последний год я ни разу не видел радости на её лице. Сдержанность, почтительность, скрытую печаль – да. Как у вышколенной служанки. Но не у жены благополучного процветающего Советника.
Бастиан молчит, стиснув зубы. Пьер прав в каждом слове – но, чёрт возьми, как тяжело это признать!