Чувствуя себя хорошо выспавшимся, бодрой походкой я направился в ватерклозет и умыться. Это место не зря считается особой достопримечательностью лагеря. Разделение на мужской и женский, если и существовало когда-то, то до наших времен воспоминания об этом факте история не донесла. Для людей с определенными комплексами поход в туалет превращался втрагедию жизни. Я благодарил Бога, что он воспитал меня разгильдяем и, вложив в душу кучу других недостатков, про этот забыл.
После утренних процедур неисповедимые пути завернули меня в 33-ий номер, находившийся в непосредствевнной близости. Постучавшись, повернул ручку и зашел. Мерное посапывание трех спящих людей стало единственным приветствием. Юра, Леня и Борис спали. Леня занимал нижнюю кровать, а двое его "сокамерников" расположились на верхнем этаже. Я нарочно с шумом сел на стул. Сверху, резко поднявшись, посмотрел расплывчато-ошарашенными глазами Боря. Сообразив, что происходит, он обегченно откинулся на подушку.
- Ну надоели! - с противоположного верха сонно простонал Юра. Сколько время?
- Вот-вот двенадцать, - укоризненно пояснил я.
- Ну вот! Можно еще полчаса спать! - он недовольно открыл глаза. Такая рань! Кто сейчас встает!
- Когда еда? - поинтересовался я, игнорируя его выступление.
- Ну, только двенадцать! - он скрипел недовольно со своего верха. Еда с полдня, но раньше полпервого там делать нечего: толпа!
- Ладно. Я пошел вниз, очередь занимать, а вам напоследок мудрость: "Лень губит человека и отдаляет от него немецкий паспорт!"
- Чья мудрость?
- Моя мудрость!
В азюле, как мы называли наш лагерь, жизнь только начиналась. Люди, потрепанные долгим сном, вылезали из своих нор - комнат и двигались, как зомби, держа в руках подносы к столовой, находившейся на превом этаже. Я прихватил свой тоже и тронулся за пайком. "Столовая" - это, конечно, никакая не столовая, а просто небольшой зал, в котором находится окно раздачи. Здесь выдают полагающуюся порцию, а кушать изволь отправиться домой. Выдача еды производится раз в день. В традиционное меню входит одно горячее блюдо, по их мнению, призванное составить наш обед и насытить. Кроме того есть еще и сухой паек, типа того, что мы получили в первый день. Вся эта еда может и не эталон для моих наклонностей к полноценной пище. Но, если путь к этой чертовой зеленой бумажке должен быть вымощен сухими пайками, то пусть будет так.
Сейчас в столовой собралась большая толпа. Всего в лагере человек двести, и в обеденное время большая часть концентрируется именно здесь. Живая масса формировала более или менее упорядоченную очередь. Если какой-нибудь шустрый пытался пролезть вперед, его почти наверняка отгоняли. Люди выглядели весело. Они радовались наступающему очередному беззаботному дню, радовались тому, что им сейчас дадут еду, радовались просто всему. В зале стоит громкий шум тарабарщины, на которой изьясняются присутствующие.
Наконец, окно открылось. К нему с этой стороны продошел Наиф - турок, работающий в администрации лагеря. Его обязанности как администратора заключаются в первую очередь, естественно, в администрировании. Но конкретная задача выражается в контроле за раздачей пищи, точнее, за тем, кто и сколько ее получит. Всем известно, что, если вдруг какой-нибудь шустрый азюлянт умудрится ухватить лишний кусок мяса, то обороноспособности и благосостоянию Германии будет нанесен серьезный урон. Неупотребленные остатки пищи и ряд других материальных средств помощи беженцам по окончании рабочего дня смогут взять себе честные труженики местные служащие, ибо в этом случае ограбление государства иметьместа не будет. Ведь работники - немцы, и самих себя, как известно, ограбить невозможно.
Каждый же из нас - людей пятого сорта, имел магнитную карточку, служившую пропуском и талоном на еду. Наиф, вне зависимости от личных симпатий брал эту карточку у стоящего по очереди и проверял ее подлинность на специальном автомате: предусмотрительное правительство учло возможность, что хитрый на выдумку азюлянт придумает способ их тиражирования. После проверки он кивал головой: "Можно!" Счастливый обладатель долгожданного обеда получал причитающееся и отправлялся восвояси. Очередь медленно двигалась.
Еду раздавали двое. Одна - молодая девушка лет двадцати восьми типичный кухонный работник. Она не просто толстушка, а откровенно говоря толстая. Лицо ее светится благодушием. Она явно очень довольна тем, что может сделать счастливыми стольких людей, оделяя их порциями рыбы с рисом. Второй работник - высокий, седой мужчина, лет пятьдесяти. Этот только помогает и делает это нехотя. В его взгляде горит злоба и ненависть. Он прожил здесь, в своей стране всю жизнь и тяжело работал, но не смог даже скопить себе денег на старость, так как надо было кормить семью. А теперь стоит и раздает еду бездельникам, которые ничего не делают, а только воруют...
Получив причитающееся рыбное филе с гарниром в виде кучи полусырого отварного риса я, лавируя между толпами разноцветных детей, с громким криком носящимися по коридору, и пробрался мало-помалу к нам на второй этаж.
Еда принесла одни огорчения. Рис оказался ко всему прочему еще и пресным до безобразия. Моя щепитильность в еде усиливается по мере увеличения часов безделия. Здесь, в лагере, у меня возникли заочные разногласия с местным поваром. Сейчас, мрачно ковыряя вилкой в импровизированной тарелке, я оживлял в памяти свои познания по разделу "Приготовление рыбного филе", чтобы поделиться ими с поваром. Вдруг мои глубокие и несомненно ценные для общества размышления были прерваны появлением двух молодых людей.
- Ну, что делаем? - спросил Леня.
- Скушали рыбу, теперь философствуем, - я потер живот, урчавший под грузом только что принятого на переработку обеда, хоть и не очень сытного.
- И на какой предмет?
- В области способов приготовления жареного рыбного филе азюлянтом в тяжелых условиях немецкой иммиграции.