Нам составляли компанию еще человек двадцать собратьев по лагерю, тоже томившихся здесь. Все делали глубокомысленный вид и периодически негромко переговаривались, встречаясь друг с другом при беспорядочном движении по залу.
- Wie geht`s, Kollega? (как дела коллега) - спрашивает тебя примелькавшееся лицо.
- Гут! Данке! - улыбаюсь в ответ и двигаюсь дальше.
В скукоте этого отстойника толкались мы ради Бориной игры в шахматы. Он каждый день проводит здесь час-полтора, сражаясь с какими-то афганцами и турками на клеточном поле. Игра - это тоже способ развести клейстер скуки, если умеешь двигать фигурами. Я не умею и просто иногда прихожу посмотреть. Партнеры Борины сегодня не появились, и мы уже собирались уходить. Но, как обычно, что-нибудь да и произойдет.
Бросив взгляд в окно, обнаружил, что в лагерь вьезжает колонна автомобилей с грузовичком во главе. В нескольких Мерседесах какие-то явно серьезные персоны. Из задних авто начинают выскакивать люди с фотокамерами.
- Боря! - я спешу толкунть его в бок. - По-моему нам паспорта привезли. Побежали занимать очередь! Заодно на канцлера Коля посмотрим.
Мой товарищ легко подъемный на всякие подвиги и уже движется за мной. Обдумать услышанную чушь он может и в дороге. Выскакиваем на улицу, как гончие, и проверяем обстановку.
К сожалению, обещанную мною звезду программы - доктора Коля в наш зверинец на этот раз не привезли. Персоны оказались явно более мелкого ранга, но наше лагерное начальство все равно крутится рядом с ними, как юлы.
Грузовик открыли и взору предстало множество белых коробок с чем-то. Желая, естественно, оказаться в центре событий, мы с Борей продвинулись к нему поближе. Немец в костюме, представительный и с начальственно-покровительственными манерами подошел к нам вместе с начальником лагеря и с Кристиной.
- Херр Ланг - бургомистр, - представили его.
Сохраняя на лице небрежно-независимую улыбку, как и полагается азюлянту, которому и бургомистры ни по чем, мы по очереди пожали ему руку. После этого подбежали корреспонденты и попросили повторить. Мы втроем повторили, и все остались явно довольные. Как минимум делали вид. Бургомистр состроил вдохновенное лицо и обратился к нам и к толпе, жавшейся неподалеку и не решавшейся подойти. С его уст минут пять исходила прочувственная речь, как я понимаю, о христианской любви немцев к азюлянтам. Немцы улыбались, "лагерники" тупо смотрели, ничего не понимая, а мы играли роль полномочных представителей лагерной швали, принимающих подачку от общего имени. Корреспонденты усердно трудились, щелкая фотоаппаратами.
После речи из толпы вытащили еще пару человек и, организовав живую цепочку во главе с важным человеком и нами, стали разгружать коробки. Правда, после того, как сцену запечатлели бывшие на подхвате фотографы, бургомистр передумал помогать, и нам пришлось продолжить самим. Немецкая делегация, видимо удоволетворившая жажду христианской помощи, убралась восвояси. А у нас начался дележ. Толпа с нетерпением гудела, выстроившись в очередь. Наши с Борей заслуги перед немецким народом оценили по достоинству и выдали аж две коробки, причем первым. Дальше пошла общая раздача, досталось всем, причем начальство, по рассказам очевидцев не обделило не только себя, но и свои многочисленные семьи и знакомых. В такие моменты жизни они явно причисляли себя к азюлянтам и считали, что будет несправедливо, если христианская любовь никак не коснется их материально. Мы в свою очередь вернулись в 33-ий.
- Не знаю, Боря, что там, но точно что не паспорта, - говорю ему со скепсисом в голосе, впрочем достаточно поддельным.
- Т-ты же обещал! На фига я перед камерами кривлялся? - хитро посмотрел он.
- Ну ты не расстраивайся. В следующий раз точно будут паспорта.
Коробки мы открыли. Паспортов и вправду не было... Там оказался набор шоколадных конфет. Потом, гуляя в магазине, я такой видел. Он двести пятьдесят марок стоит. Подарили азюлянтам!
Господи! Как мы чужды друг другу! "Эти", которых страшно ненавижу и которых глубоко уважаю, которые дарят конфеты, может от чистого сердца, ибо искренне уверены, что делают нам приятное. Ну и "мы", злые на них и огорченные, что нам дарят эти конфеты, а не деньги, чтобы мы могли хорошенько напиться!
Проклятье! Ведь только немногим больше месяца прошло с тех пор, как я чувствовал себя счастливее, умнее и радостней миллионов других. А сейчас... Сейчас я был изгоем, как и окружавшие меня. Никому не нужным, презираемым и держащим в груди нарастающуюся злобу, сам не знаю на кого и почему.
Цепь событий не прерывалась. Двадцать восьмого декабря нас, совершенно неожиданно для всех, повезли в Швальбах. Автобус битком набили людьми, которые весло шумели и почти прыгали от восторга в предвкушении предстоящего события.
День для азюлянтов великий, может как четвертое июля для американцев, только больше. Сегодня выдавали одежду. Не просто одежду, а новую одежду.
Большая часть посвятивших себя томлению в германском азюлевском плену, выглядела в первые месяцы после приезда весьма потрепанно, пока не наворуют или на худой конец не заработают. Многочисленные семьи с несчитанной тучей детей смотрелись на фоне простых немецких рабочих и крестьян грязным табором оборванцев. Может именно в целях не альтруистических, а лишь для того, чтобы пощадить взгляд рядового бюргера, вышедшего на улицу, немецкое правительство и ударило по карману своих граждан и высыпало оттуда бабки на одежу бездельничков, собравшихся со всех концов света. Первое поощрение вещами производили "натурой", то есть выдавали именно одежду, а не деньги, опасаясь, чтобы те не пропили.
Вся наш клуб, кроме Филиппа, получившего свою порцию раньше, ехала за добром. Был с нами и Наим, который, хоть и числился в старожилах лагеря, но еще ни разу не получил полагающееся, потому что два раза проспал автобус. Это совершенно в его стиле. Воспитанный в мусульманско-советской среде, он не очень легок на разные подвиги и потому по лени часто даже без обеда остается.