- В чем дело? - спросил он. - Что это за новый каприз? С какой стати вы бродите по дому? И почему не ложитесь?
- Мне не спится, - ответила она томным, усталым голосом. Если она когда-то была актрисой, то не позабыла свою профессию.
- Могу ли я дать один совет? - сказал он все тем же издевательским тоном. - Чистая совесть-превосходное снотворное.
- Этого не может быть, - ответила она, - ведь вы-то спите прекрасно.
- Я только одного стыжусь в своей жизни, - сказал он; от гнева волосы у него встали дыбом, и он стал похож на старого какаду. - И вы прекрасно знаете, чего именно. За эту свою ошибку я и несу теперь наказание.
- Не только вы, но и я тоже, учтите!
- Ну, вам-то о чем жалеть! Это я унизился, а вы возвысились.
- Возвысилась?
- Да, возвысились. Я полагаю, вы не станете отрицать, что сменить мюзик-холл на Маннеринг-холл - это все-таки повышение. Какой я был глупец, что вытащил вас из вашей подлинной стихии!
- Если вы так считаете, почему же вы не хотите развестись?
- Потому что скрытое несчастье лучше публичного позора. Потому что легче страдать от ошибки, чем признать ее. И еще потому, что мне нравится держать вас в поле зрения и знать, что вы не можете вернуться к нему...
- Вы негодяй! Трусливый негодяй!
- Да, да, миледи. Я знаю ваше тайное желание, но оно никогда не сбудется, пока я жив, а если это произойдет после моей смерти, то уж я позабочусь, чтобы вы ушли к нему нищей. Вы с вашим дорогим Эдвардом никогда не будете иметь удовольствия расточать мои деньги, имейте это в виду, миледи. Почему ставни и окно открыты?
- Ночь очень душная.
- Это небезопасно. Откуда вы знаете, что там снаружи не стоит какой-нибудь бродяга? Вы отдаете себе отчет, что моя коллекция медалей самая ценная в мире? Вы и дверь оставили открытой Приходи кто угодно и обчищай все ящики!
- Но я же была здесь
- Я знаю. Я слышал, как вы ходили по медальной комнате, поэтому я и спустился. Что вы тут делали?
- Смотрела на медали. Что я могла еще делать?
- Такая любознательность - это что-то новое.
Он подозрительно взглянул на нее и двинулся к внутренней комнате; она пошла вместе с ним.
В эту самую минуту я увидел одну вещь и страшно испугался. Я оставил свой складной нож открытым на крышке одного из ящиков, и он лежал там на самом виду. Она заметила это раньше его и с женской хитростью протянула руку со свечой так, чтобы пламя оказалось перед глазами лорда Маннеринга и заслонило от него нож. Потом она накрыла нож левой рукой и прижала к халату - так, чтобы муж не видел. Он же осматривал ящик за ящиком - в какую-то минуту я мог бы даже схватить его за длинный нос, но медалей как будто никто не трогал, и он, все еще ворча и огрызаясь, зашаркал вон из комнаты.
Теперь я буду больше говорить о том, что я слышал, а не о том, что видел, но клянусь, это так же верно, как то, что придет день, когда я предстану перед создателем.
Когда они перешли в другую комнату, он поставил свечу на угол одного из столиков и сел, но так, что я его не видел. А она, должно быть, встала позади него, потому что пламя ее свечи отбрасывало на пол перед ним длинную бугристую тень. Он заговорил об этом человеке, которого называл Эдвардом, и каждое его слово жгло, как кислота. Говорил он негромко, и я не все слышал, но из услышанного можно было понять, что ей легче было бы вынести удары хлыстом. Сперва она раздраженно отвечала ему, потом умолкла, а он все говорил и говорил своим холодным, насмешливым голосом, издевался, оскорблял и мучил ее, так что я даже стал удивляться, как у нее хватает терпения стоять там столько времени молча и слушать все это. Вдруг он резко выкрикнул:
- Не стойте у меня за спиной! Отпустите мой воротник! Что? Вы осмелитесь поднять на меня руку?
Раздался какой-то звук вроде удара, глухой шум падения, и я услышал, как он воскликнул:
- Боже мой, это же кровь!
Он зашаркал ногами, словно хотел подняться, потом еще удар, он закричал: "Ах, чертовка!" - и все затихло, только слышно было, как что-то капало на пол.
Тогда я выскочил из-за занавеса и, дрожа от ужаса, побежал в соседнюю комнату. Старик сполз с кресла, халат у него задрался на спину, собрался складками и стал похож на огромный горб. Голова свалилась набок, очки в золотой оправе все еще торчали у него на носу, а маленький рот раскрылся, как у дохлой рыбы. Я не видел, откуда идет кровь, но еще было слышно, как она барабанит по полу. Леди стояла за ним со свечой, которая освещала ее лицо. Губы у нее были сжаты, глаза сверкали, на щеках горели пятна румянца. Теперь она стала настоящей красавицей - красивее женщины я в жизни не видывал.
- Вы добились своего! -сказал я.
- Да, - ответила она ровным голосом, - я этого добилась.
- Что же вы теперь будете делать? - спросил я. - Вас притянут за убийство как пить дать.
- Обо мне не беспокойтесь. Мне незачем жить, и все это не имеет значения. Помогите посадить его прямо. Очень страшно смотреть на него, когда он в такой позе!
Я выполнил ее просьбу, хотя весь похолодел, когда до него дотронулся. Кровь попала мне на руку, и меня затошнило.