* * *
«Ну и сны у меня на свежем воздухе!» - подумал я, с трудом открывая слипшиеся глаза.
Восьмой час. Где-то за горой уже светило солнце, но в моей долине пока царил полумрак. Над речкой картинно поднимался утренний туман. Два пня, почти исчезнув за ночь, ещё дымили россыпью головёшек. Ни снега, ни следов, ни собачьего смрада. Какие-то мелкие пташки порхали в смородиновых зарослях над речкой и щебетали на все лады. Наверно, ругали меня по всякому за то, что съел их ягодную заначку. Монотонно шумела вода. Всё как вчера. Как тысячу лет назад. Как миллион лет назад.
Я допил вчерашний чай, собрал рюкзак и двинул дальше вверх по течению. Левой – правой, левой – правой. Шёл я по старой заросшей дороге, которую пробили в этой глухомани то ли сталинские зэки, то ли ещё столыпинские переселенцы – золотари. По этой дороге когда-то мы заезжали сюда с отрядом геологов, и с тех пор, похоже, тут никто не ездил. Сейчас тут не проехал бы даже танк, не то что наш ГАЗ-66. Колея оказалась местами сильно размыта, перегорожена упавшими соснами и берёзами, на ней вымахали осины в ногу толщиной. При движении я издавал много шума, и то тут, то там слышалось характерное хлопанье огромных крыльев: взлетали испуганные глухари. Надо мной почти постоянно кружили сороки. Они орали на всю долину, сообщая своим, что идёт чужой. Потом на какое-то время сорочий эскорт отставал, но через час его неизменно заменял другой. Пернатые изрядно поднадоели своими несимфоническими звуками, зато я мог не опасаться неожиданной встречи с топтыгиным. Пару раз на моём пути оказывались отпечатки медвежьих лап, часто попадались следы копыт разного калибра от козы до лося. Но никого крупнее вороны в поле моего зрения не выскочило. Стояла жара и духота. Солнце выпаривало из земли влагу, и я шёл словно в жиденьком киселе. Папоротник, кипрей, какие-то циклопические лопухи и другие травы и цветы - мечта коровы, в сортах и видах которых я не разбираюсь, стояли в свой максимальный рост под два метра, и я пожалел, что не отправился в этот поход в сентябре, когда трава уже лежит, убитая первыми заморозками. Через час ходьбы моя спина промокла от пота до самого рюкзака. Каждые два-три часа я делал привал, иногда кипятил полный котелок чая, половину выпивал сразу, а половину наливал в бутылку из-под минералки и выпивал уже на ходу. Из ручья я старался не пить, по опыту зная, что схватить ангину на такой жаре – плёвое дело, а больное горло в тайге – хуже простреленной пятки.
Есть на такой жаре почти не хотелось, зато когда стало темнеть и холодать, я остановился на ночлег и понял, что жутко проголодался. Разогрел на костре банку каши и банку тушёнки, сел на камень у воды, опустил раскалённые ноги в прохладную воду и неторопясь поужинал. У ног тут же образовалась стайка пескарей, которым я сплюнул пару недожёванных сухарей и стал наблюдать за битвой рыбёшек. Вслед за сухарями отправились несколько слепней и комаров и остатки каши из банки. Пескари так раздухарились, что я стал опасаться за свои ноги. Пока я наблюдал за рыбой, метрах в ста на противоположный берег выбрался бобр, почистил шубу, отряхнулся, задумался на минуту и снова ушёл на дно. Потом пескари разом исчезли, и у ближайшей коряги мелькнула узкая тень щуки. Ещё через десять минут передачи «В мире животных» по кристально чистой воде сверху потекла муть: кто-то большой выше по течению перешёл реку. Кукушка насчитала мне полтора, зато счастливых года и замолкла на полуслове, как бы давая понять, что ошиблась в большую сторону. Мол, сразу не разглядела – кто таков, а когда разглядела – почти успела кукукнуть дважды. Ну, не перекукивать же заново! Неприлично. Не в её правилах!
Жизнь в лесу кипела! Я наблюдал за дрожанием какой-то травы, растущей из-под воды, но тянущейся на воздух, к солнцу. За бликами заходящего солнца на воде. За охотой какой-то пташки на мотылька. Тот раз за разом уворачивался, в последний момент делал кульбит и шёл вниз, и воробей никак не мог навести прицел. Истребитель сделал заходов десять – и каждый раз мотылёк его обманывал. В итоге мотыль выбрал из двух зол и упал в воду, а косоглазый воробей улетел. Мотылёк бил намокшими крыльями по воде, пытаясь взлететь, но шансов у него не было. Когда течение проносило его мимо меня, я спрыгнул с камня, сделал пару шагов от берега, зашёл в воду выше колен и подставил ладонь. Героический хитропопый насекомый вплыл мне в руку, был перенесён мной на берег и посажен на лист лопуха такого размера, что с точки зрения козявки это была палуба авианосца. Только тут я заметил, что уже поздний вечер, и это значит, что кино про природу без рекламных пауз я смотрю больше двух часов.