Акэф отличался жестокостью не только к лесным тварям, но и к людям. Трех своих жен Акэф замучил, и они умерли одна за другой, искалеченные бесконечнеыми побоями. Детей Акэф бросил, спихну их на воспитыние родичам загубленных женушек. Душегуб не проявлял к судьбам отпрысков никакого интереса.
Друзей у Акэфа не было, как не было и заклятых врагов. Люди избегали нелюдиммого изверга. Не вступали с ним в спор. Выходить с Акэфом на охоту решался лишь Гийнэгий, брат Эльги, добродушный малый, немного юродивый, чье лицо всегда светилось улыбкой. Но теперь и Гийнэгий сгинул при загадочных обстоятельствах.
Акэф что-то наплел о смерти приятеля, но доверия его слова у Эльги не вызывали. Девушка допытывалась до истины.
Горцы лэцуд были народом суровым, они не привязывались друг к другу, и не ценили ни своей жизни, ни чужой. К смерти относились легко, как к меховой обновке. А, умирая, жизнь называли ветошью, которую стоит отбросить. Но Эльга любила младшего брата так, как редко кто из охотников лэцуд любит своих родных.
- Не мог мой брат попасть в лапы к медведю! Не такой это был человек!, - Эльга приставала с расспросами к Акэфу: - Брат чувствовал зверя за версту! И почему он мертв, а ты жив?
Но уродец лишь отмахивался от назойливой бабы, и уверял, что и сам-де с трудом спасся от косолапого зверя. Акэф не знал, что пять человек из их деревни растерзаны Шэлэгом, а то и он мог бы легко приписать смерть Гийнэгийя этому косматому выродку.
В гибель Гийнэгийя от когтей Шэлэга поверили бы скорее, чем в нападение медведя. Все знали, что парень был опытным следопытом, и не угодил бы зверю в лапы. Но Акэф заговорил о медведе, и теперь ему приходилось раз за разом повторять Эльге свое вранье.
Они, мол, случайно набрели на берлогу, и разбуженный медведь накинулся на них из-под сугроба. Гийнэгий шел первым, и не успел убежать. Медведь оторвал ему голову. Акэфу пришлось укрываться за замерзшими струями горного водопада. Медведь караулил его три дня и три ночи, пока голод не одолел хищника, и он не вернулся к растерзанному телу Гийнэгийя. И только тогда, мол, Акэф выбрался из укрытия, и побежал, куда глаза глядят. А после этого, блуждая по дикому лесу, Акэф якобы наткнулся на кусок льда, увидел в нем голубоглазого ребенка, и решил притащить найденыша в деревню.
Акэф хорошо умел врать, в этом навыке он был безупречен, но сердце Эльги не принимало его ложь. Девушка решила, во что бы то ни стало выяснить, как погиб ее брат Гийнэгий, и отправилась за советом к изгнанной из селения ведьме Лаахар.
Ночью Эльга вышла из дома, взяв в дорогу лишь сушеные грибы, травяную настойку, и сухари, и пошла по хрусткому снегу вслед за порывами сметающего на обочину ветра.
Толи от слез, что примерзали к ресницам, толи от радужных звезд, но сугробы в лесу ядовито искрились, а фиолетовые тени и царапающие ветки деревьев казались Эльге злобными троллями.
Эльга думала о младшем брате, который лежал один где-то среди этих брюхатых сугробов и фиолетовых теней, и его обезглавленный труп обгладывали голодные звери. Иногда живое и мертвое меняются местами.
29. ВЕДЬМА ЛААХАР
Ведьму Лаахар били палками, били кулаками, били камнями, и, раздев догола, изгнали из селения. И избитая, истекающая кровью, ведьма убежала в лес, выкрикивая проклятья на племя лэцуд.
Почему-то никому из горцев не пришла в голову мысль, что появление Шэлэга в их краях связано не с голубоглазым ребенком, закованным в ледяной панцирь, а с проклятиями ведьмы Лаахар, изгнанной ими из селения прошлой зимой.
Год назад Лаахар и в самом деле выглядела жалко. Над ней смеялись, никто не верил в силу ее злых слов, потому что до того момента Лаахар еще не была ведьмой. Все знали ее как блудницу, одержимую неутолимым недугом. Лаахар пылала страстью, которую невозможно было ничем загасить. Зная о ее пороке, родственники отреклись от Лаахар, и бросили на произвол судьбы.
Так она и жила, мало чем отличаясь от домашних животных. Все мужчины селения делали с ней все, что им взбредало в голову, в любую минуту, как только встречали Лаахар одну. А взбредало им в голову всякое, иной раз и самое отвратительное. И девушка не сопротивлялась, напротив, ей всего было мало, Лаахар позволяла овладевать собой всем, кто того требовал, она не отказывала никому. При любых обстоятельствах, в любом количестве, в любых формах, Лаахар впускала в себя всех страждущих.