Ничего подобного Бааль никогда прежде не видел. В этом озере жили длиноокие русалки, девушки с прекрасными телами, покрытыми от бедер перламутровой чешуей. Русалки сбивались в стайки, били мощными хвостами по воде, пели песни на непонятном наречии, и весело смеялись, а их смех разносился по подземным пустотам, пугая всю черноземную живность, включая змей, ящериц и кротов.
Если русалки замечали, что за ними подглядывают незнакомцы, пришедшие из подлунного мира людей, они начинали издавать такой пронзительный визг, что от него можно было лишиться чувств, и навсегда оглохнуть. А нора в подземелье начинала осыпаться, так что любопытство Мафхида и Бааля могло стоить им очень дорого. Не помог бы и пчелиный воск, котрым наставник и ученик залепили себе уши, чтобы не слышать русалочьих голосов.
Когда они вернулись к срубу Леахлифа, чародей со злостью посмотрел вначале на воина, потом на мальчишку, но ничего не сказал, лишь презрительно фыркнул, и отошел в сторону. Йофга же засучила рукава, и накинулась на воина, закатив такую истошную истерику, что ей позавидовали бы и визгливые русалки.
Мафхид так перепугался взбесившейся бабы, что, недолго думая, вскочил на белого скакуна, и дал деру. После этого случая он не навещал Бааля несколько недель, опасаясь гнева Йофги.
Для кормилицы же история с русалками многое прояснила. Йофга впервые обратила внимание на то, что Бааль изменился, это уже не тот пучеглазый карапуз, которого она кормила грудью, обмазывая соски медом, а маленький, но дерзкий мужчина.
До того дня заменявшая Баалю мать, Йофга решила стать и его первой женщиной. Раздетая и распаленная, пахнущая душистыми травами, прячась в распущенных волосах, ночью она вошла к Баалю в спальню, и проделала с ним что-то такое, что навсегда мальчика изменило. После той порочной ночи Бааль стал по-другому смотреть на женщин, видя в них вместилище не только жизни, но и смерти.
Сердце ныло от воспоминаний, и Бааль бы расплакался, если бы глаза его не превратились в две голубые вишенки, прилипшие ко льду. Разум богатыря ослабел, и не давал команды рукам расколоть стиснувшие его оковы. Сердце Бааля остыло, и было уязвимо, как черепаха, вынутая из панциря.
Но хотя глаза Бааля и оледенели, он все еще продолжал видеть сквозь толщу замерзшей воды все, что происходило по ту сторону льда. Мир живых был недоступен, но тени и краски его мелькали за стенками льда, отражаясь и изламываясь в его острых гранях.
Бааль был свидетелем убийства Гийнэгийя. Видел, как подлый Акэф перерезает горло веснушчатому охотнику, и сбрасывает тело несчастно на дно пропасти. Видел седобровых волхвов, обступивших ледяной осколок, и вершащих его судьбу. Видел удрученную горем Эльгу, уходящую в неприветливый лес на поиски пропавшего брата.
И еще одно странное свойство обнаружил Бааль, находясь внутри льда. Мир людей был ему недоступен, Бааль мог лишь наблюдать за всем происходящим, но был не в состоянии влиять на ход событий.
Но зато теперь перед Баалем распахнулся мертвящий мир духов, обитающих в ином завораживающем пространстве, в другом временном измерении, по ту сторону разума, по эту сторону льда.
32. ЭЛЬГА И ЛААХАР
- Ты говоришь, его глаза голубые? Принеси мне их!, - Лаахар и Эльга лежали на тертых шкурах, раздетые и взмокшие, они все еще держались за руки, не находя в себе силы разорвать объятия.
Ведьма продолжала ласкать Эльгу грубыми, но доставлявшими удовольствие прикосновениями. Руки Лаахар были шершавы и грязны, пальцы узловаты, как сучья веток, под ногтями чернел чернозем, но от их проникновений лоно Эльги трепетало и исходило влагой.
И Лаахар это чувствовала, и возбуждалась сама. Эльга и Лаахар обвились ногами, как две скользкие змеи, и продолжали тереться костяшками лобков. От страстных поцелуев дыхание их смешалось. Грудь ведьмы высилась над губами девушки, и ее хотелось кусать и целовать. Вокруг острого соска закручивались тонкие волоски, они так и просились под язык.
- Для чего тебе они, его глаза?, - Эльга посмотрела на Лаахар сквозь сетку густых ресниц, от чего лик колдуньи показался ей черным и устрашающим. Как два раскаленных угля пылали ее глаза в ворохе сцепленных над веками иголочек.