Это был страшный сон, и Гийнэгий ворочался на острых ветках, уложенных и подожженных его сестрой Эльгой и вынутым из льдины голубоглазым мальчишкой. Эльга, оборотень и волк ушли в лес, и Гийнэгий остался лежать один на трескучем ложе погребального костра. Сны нескончаемой вереницей проносились в его сознании.
Гийнэгийю казалось, что ночь будет длиться вечно, она никогда не закончится, и над зарослями леса никогда больше не поднимется солнце. Снег опускался на ветки деревьев, на бесплотную землю, искры, отлетавшие от костра, бились в натянутый бубен неба, и их барабанная дробь сзывала призраков ночи, голодных, обездоленных, которым больше негде было укрыться от холода, кроме как в голове Гийнэгийя.
Мертвому охотнику хотелось плакать, хотя это было запрещено законами племени лэцуд. Но теперь нет ни племени, ни законов, и можно без греха опорожнить набухшее сердце, выпустить из него всю горечь и скорбь, и спрятать слезы в ворохе искр, снежинок и звезд.
Никто, кроме призраков ночи, этого не увидит, но призракам можно доверять, они умеют хранить секреты, в отличие от людей, готовых предать все самое святое за кусок сырого мяса.
Отовсюду слышался рокот голосов. Но это были не люди. Голоса принадлежали назойливой нежити. Призраки. Призраки, населявшие мрачное ущелье, они нашептывали потусторонние заклинания.
Гул голосов становился все плотнее, он был почти осязаем, и Гийнэгий встал на горящие ветки, спрыгнул на землю, и, замазав себе уши и глаза сырой глиной, вошел в липкое облако.
43. ЗЛОВЕЩИЙ СРУБ
Всю оставшуюся дорогу Афор прислушивался к мыслям Бааля, но мог различить лишь тихую мелодию, исходящую из его груди, такую грустную, что волк и сам время от времени начинал ей подвывать.
Афор приноравливал бег к ритму доносившейся музыки, но иногда четыре лапы за мелодией не поспевали, волк путался, запинался, и спотыкался об оледеневшие кочки. Чтобы лапы не заплетались, Афор отбежал от Бааля вперед на несколько шагов.
Эльга видела странное поведение Афора, но не знала, чем оно вызвано, и как ей на него реагировать. Все ее мысли были заняты местью за брата, и беспокойством о том, не погаснет ли за ночь погребальный костер, оставленный ими в ущелье.
По поверьям их народа, труп не сожженный обречен на вечные страдания, человек застревает на границе миров, и превращается в вурдалака. Если покойника не сжечь, он будет приходить к людям, рассказывать страшные байки о мире мертвых, и насылать на людей болезни и смерти.
Вот почему Эльга была обязана найти тело Гийнэгийя, и предать его очистительному огню.
- Как тебе удалось вызвать пламя?, - снова обратилась она к Баалю, когда волк отбежал достаточно далеко: - Это похоже на колдовство! Может быть, не зря Лаахар нужны твои глаза!
- Мои глаза?, - удивленно переспросил Бааль: - Кто это, Лаахар? Зачем ей мои глаза?
Эльга поняла, что проболталась, отвернулась, и ускорила шаг, ей было жалко мальчишку, но и предавать Лаахар она не хотела.
Бааль почувствовал, что ему угрожает опасность, но отступать было поздно. Из-за деревьев выглянула покосившаяся лачуга ведьмы Лаахар. Из кривой трубы в небо поднимался чадащий столп дыма.
Афор первым подбежал к срубу, в котором обитала ведьма, стал царапать когтями дверь, радостно крутиться веретеном, и скулить. Дверь со скрипом отворилась, в проеме показалась колдунья.
Лаахар потрепала волка по взъерошенному загривку, подошла к Эльге, и поцеловала ее в губы. Эльга опустила голову на плечо подруги, обняла ее, и разрыдалась. Ведьма погладила девушку по густой копне волос, которые у Эльги были огненно-рыжие, как и у ее брата Гийнэгийя.
- Ты нашла брата?, - сказала Лаахар: - Не плачь! Это всего лишь плоть, мертвая плоть, ее не стоит жалеть! Плоть не стоит слез! Душа, которую ты любила, теперь далеко, она наслаждается дарами иного мира, и твои слезы причиняют ей боль! Перестань, глупая!