Баней Лаахар называла гнилую пристройку, собранную из ветхих бревен, она была еще ниже, чем тот покосившийся сруб, в котором ведьма обитала. Пристройка мшистым пугалом торчала из земли.
Из косой крыши лениво вился ручеек черного дыма, просачивался сквозь приоткрытую отдушину, и обреченно уходил в небо.
Бааль так обессилил, что не мог идти сам. Лаахар и Эльга взяли его под руки, и, стукнув головой о притолоку, втащили в темную комнатку. Положили обмякшее тело на неотесанную лежанку.
Внутри баня была освещена лишь несколькими лучинами и тлеющим открытым очагом, почти не дающим тепла. Воздух горчил, от него щипало глаза, щекотало горло и ноздри, и было трудно дышать, - Бааль раскашлялся, и чуть было не опрокинулся с лежанки.
- Раздень его! И разденься сама!, - сказала Лаахар своей рыжеволосой подруге. Ведьма подсыпала веток в угасающий очаг, и огонь в нем развеселился, и радостно заплясал с новой силой.
Одним движением Лаахар сбросила грузные шкуры, и Бааль увидел ее сухощавое тело, окрашенное пятнами пламени. Множество шрамов и татуировок на теле ведьмы сплетались в один пугающий орнамент. Детородный орган, заросший курчавой копной, и сосцы выступали из витиеватых узоров как распустившийся, и два набухших бутона.
Эльга застенчиво разделась, отбросила одежды в угол комнаты.
Лаахар подошла к Эльге, и они начали вдвоем стягивать обноски с Бааля, который в их крепких руках был податлив, как глина. Его грязную одежду Лаахар отшвырнула в угол, и уверенным движением перевернула расслабленного подкидыша на живот.
- Так я и знала!, - прошептала ведьма, заметив на спине Бааля клок шерсти: - У него пятно, как у моего сына! Все, как в моем сне! Мы должны ему помочь снова стать сильным! Он избранный!
- А как же его глаза?, - со страхом спросила Эльга: - Ты ведь не сделаешь парнишку слепым? Не причиняй ему вреда! Прошу тебя!
- Сейчас ты все увидишь сама!, - ответила Лаахар, и достала из-под полок глиняную крынку, наполненную настоем из грибов.
Лаахар поднесла крынку к губам Бааля, и велела ему из нее выпить. Бааль плохо понимал, что с ним происходит, и безропотно подчинился ведьме. Тягучая влага потекла по пересохшему горлу.
После первых глотков утроба бани стремительно расширилась, теснота вывергулась просторной изнанкой, но предметы стали видны четче, как будто они приблизились, или увеличились в размерах.
Запахи сделались осязаемы. Звуки обрели форму и цвет.
Бааль увидел над собой два обнаженных тела, и не сразу понял, что это Эльга и Лаахар. Над ним нависали четыре огромных груди, размером с горы, и казались они такими тяжелыми, что могли бы расплющать Бааля, как насекомое. А четыре сосца, два коричневых, заостренных у Лаахар, и два розоватых, покрытых золотым пушком у Эльги, могли бы проткнуть Бааля, как иголка пронзает гусеницу.
Два чуть приоткрытых лона дышали терпким теплом, и угрожали всосать его с двух сторон во влажные воронки, лоно Лаахар со стороны головы, и лоно Эльги, полыхавшее около его ног. Эти два распахнутых влагалища были похожи на пасти земляных червей.
Все происходящее с Баалем, оно и раньше трудно поддавалось объяснению, но теперь все стало выглядеть как дурной сон.
Лаахар, раздвинув ноги, уселась у очага, достала откуда-то из темноты небольшой, обтянутый кожей, бубен, обшитую беличьим мехом колотушку и костяной варган. На этих инструментах женщины племени лэцуд умели играть с малолетства. Ведьма поднесла бубен к огню, нагрела разрисоованную кожу, чтобы бубен звучал звонче.
Бубен и колотушку Лаахар оставила у себя, а варган всучила Эльге, которая, также раздвинув ноги, присела на корточках рядом с ведьмой. Эльга поднеслла варган к губам, и издала гулкий звук.
Лаахар принялась постукивать колотушкой по бубну, и шептать невнятные заклинания, взглядом приказывая Эльге, чтобы та играла громче. И полилась песня, от которой в глазах у Бааля помутнело, в горле расцвела крапива, и он почувствовал, что плачет.
- Принеси первое ведро!, - услышал Бааль голос Лаахар, и сразу сообразил, что ему нужно делать.
Он нащупал под нарами ведро, и, схватив его, выбежал из бани на мороз. Несмотря на наготу, холода Бааль не ощущал. Утопал по колено в снегу, мочил снегом мошонку, но не мерз.
Унизанное звездами небо было на расстоянии полета стрелы, низко над горами светила пузырчатая луна. Снег в лунном мерцании казался голубым. Сквозь ветки деревьев глазела голодная нежить.