Йофга знаком показала Леахлифу, что младенец уснул, и они оба, кормилица и горбун, на цыпочках отошли от люльки. Хозяин мирно посапывал под коптящей лучиной, но на самом деле дух его был далеко, в том завораживающем мире, о котором минуту назад рассказывал в ночи мудрец Леахлиф.
7. ЧЕРНЫЙ ЗМЕЙ РА-ЭЦРЭ
Мы живем в кольце Черного Змея. В удушающем кольце Черного Змея. Змея зовут - Ра-Эцрэ. Миром правит ненависть и страх. Людьми движет только голод и вожделение. Люди смертны. Вселенная – блеск чешуи Черного Змея. Лживое отражение Ра-Эцрэ. Наша жизнь подобна сну. Лучше сказать, кошмару. В ней нет смысла. А значит, и дорожить нечем. Тот прав, кто сильнее. Слабый должен умереть. Никто не достоин жалости. Перед Черным Змеем все равны. Колец у Ра-Эцрэ много. Тугим узлом тела Ра-Эцрэ обвита шея каждого из нас. Пока люди молоды, они этого не ощущают. Но когда человек стареет, кольцо Черного Змея сжимается вокруг горла. И мы перестаем дышать. Ра-Эцрэ истребляет всех. Раз в тысячу лет Змей Ра-Эцрэ сбрасывает кожу. Выползает из своей медной кожи, от чего Вселенная погружается во тьму. Гибнут миры, созданные им. Гаснут звезды. Высыхают океаны. Пустеет небо. Люди уходят в Клюм-Уцы, в мир опрокинутых теней. Повисает непроходимая тишина. Наступает круг небытия. Но через какое-то время, через какое-то отсутствие времени, Черный Змей вновь обрастает чешуей, и все живое опять падают в сон существования. В конце времени из народа эвров выйдет Хозяин, который сразится с Черным Змеем. Убить Ра-Эцрэ невозможно, но Хозяин загонит Черного Змея под землю на долгий срок, где ему и место. После этого наступит век благоденствия. Хозяин соберет весь народ эвров на руинах города Ир-Эль, заново его отстроит, и воздвигнет новый Храм.
8. ПЕРВЫЕ СЛЕЗЫ БААЛЯ
Однажды Бааль выпал из люльки, и пополз к догоравшему костру. Йофга варила на нем мясную похлебку, и как раз отлучилась, чтобы выкопать из земли кувшин с вином.
Леахлиф сидел за толстым фолиантом, и вычитывал магические заклинания. Был жаркий полдень, и мудрец уединился в тенистой роще. Приближалось время трапезы.
Бааль дополз до костра, взял в ладошку дышащий жаром уголь, и долго на него смотрел. Ему нравилось, как огонь выступает из черных граней угля, и снова в них прячется. Ладошка, испачканная сажей, стала черной, и на ней проступили капризные линии его судьбы. На ветку села птица с золотыми крыльями и синей грудкой, и запела. Услыхав ее пение, Бааль заплакал.
- Куда же ты уполз?, - подбежала Йофга, взяла Бааля на руки, и прижала к груди: - Не плачь, маленький! Ты обжегся?
Йофга выбила из руки Бааля тлеющий уголь, стала ощупывать ладошку, ища на ней след от ожога. Но ранки Йофга не нашла. Йофга оттерла ладошку Бааля от сажи, и она опять стала розовой и нежной. Бааль плакал не от боли, не того, что обжег руку, а от той красоты, что пронзила его сердце, когда птица запела. И еще от одиночества.
В это мгновение Баалю открылось, что никогда никого рядом с ним не будет. Ему не суждено иметь друзей, как не было у Бааля родителей, так не будет рядом с ним и возлюбленной. Не для мирских радостей он был рожден, а для какой-то важной работы, масштаб которой у простого смертного мог бы вызвать лишь страх.
Птица взмахнула крылом, и улетела, уголь, тлевший еще минуту назад, угас и начал остывать. Из темной рощи вернулся Леахлиф, и Йофга рассказала мудрецу о случившемся.
- Ему не страшен огонь, глупая женщина!, - проворчал мудрец: - Уж, наверное, если рой змей не смог к нему подступиться, то и пламя костра его не опалит. Наш Хозяин заплакал от того, что нет в этом мире сердца, равного его сердцу, и никто не разделит его скорбь. Возможно, он плачет в первый и последний раз. По крайней мере, мы с тобой его слез уж точно никогда больше не увидим. Хотя, кто в этом может быть уверен?