Лица и головы были не у всех мертвецов. В руках одного из таких обезглавленных трупов Маати увидела обсидиановый клинок, и первым ее желанием было взять его себе, чтобы в случае опасности отбиваться от врагов. Но она вовремя спохватилась, вспомнив, что находиться в священной горе Моонора нужно безоружным, это закон, нарушать его нельзя, и если кинжал не помог этому несчастному покойнику, то вряд ли он пригодится и ей.
Хотя в поединке с многоглазым Ыоэ-хом кинжал Маати бы точно не помешал. Но маатари прошла мимо славного клинка, преодолевая инстинкт воина, привыкшего чувствовать оружие продолжением руки.
- Это испытание мы должны пройти сами, не прибегая к помощи мертвецов!. – сказала Маати, обращаясь, скорее, к себе самой, чем к Баалю, погруженному в тревожные мысли, и застыла на месте, заметив во тьме тоннеля что-то необычное, пугающее.
В это мгновение и Бааль увидел, что в глубине нескончаемой трещины возникло, вспыхнуло и погасло, мерцающее пятно.
Вспыхивая и угасая, пятно медленно ползло в их сторону. На Бааля и Маати повеяло леденящим дуновением страха.
62. ОБРЕЗАННЫЕ КРЫЛЬЯ
Шипящее свечение подобралось к Баалю и Маати, вкрадчиво их обволокло, и ударило искрящимся разрядом. Маати пронзило острой молнией, отбросило в сторону, и она влетела в ров, наполненный толстыми, размером с палец, тонкоусыми сороконожками. От яркой вспышки глаза, привыкшие к темноте, утратили способность видеть, но зрение вернулось к Маати так же внезапно, как и пропало.
Сороконожек было так много, что Маати увязла в насекомых, как в сугробе, твари покусывали девушку острыми челюстями, бегали по ней, вползали в интимные щели, и Маати почувствовала, что еще мгновение, и она не выберется из этой зловонной ямы.
Мгновение спустя в ров с криком влетел и Бааль. Он ударился головой о камни, и чуть было не свернул себе шею.
На Бааля нахлынули сороконожки. Они кусали не больно, но кожа от их укусов начинала чесаться и покрываться волдырями. Внутри этого рва было не столько страшно, сколько омерзительно.
Маати корчилась от неприятных ощущений, мучениям, казалось, не будет конца. Пытаясь выбраться из ямы, Бааль вдруг наткнулась на три огромных яйца, утопленных в гуще ползающих сороконожек.
Птицам принадлежать они не могли: тогда кому?
Бааль приложил к поверхности яйца ухо, и прислушался к тихим звукам за стенками скорлупы. Внутри яйца он услышал прерывистый клекот, но по гладкому овалу вдруг чиркнули изломанные молнии, все три яйца с шумом лопнули, и из них вывалились три проворные ящерицы размером с собаку.
Маати отломала заостренный кусок скорлупы, и приготовилась к битве. Но ящерицы, издавая противный писк, прошмыгнули мимо нее, набросились на сороконожек, и стали жадно, причмокивая челюстями и хрипя от наслаждения, поглощать ползающих насекомых.
По спине у Бааля пробежал холодок, внезапно он почувствовал чье-то смертоносное присутствие. Враг оставался невидим, но враг был рядом. Бааль поднял взгляд, и увидел над собой огромную, в тупых пупырышках, голову рептилии: это была либо гигантская змея, либо дракон!
- Дракон!, - крикнула Маати: - Ра-Эцрэ! Берегись!
Маати вспомнила о драконе, обитающем в капище Моонора.
Ра-Эцрэ – хранитель священной горы. Маатари рассказывали, что когда-то Ра-Эцрэ имел крылья, мог летать по небу, и переноситься из одного мира в другой. Но однажды, повисая меж звезд, Ра-Эцрэ увидел Матерь Мира, моющую волосы в горном ручье. Красота Богини так поразила дракона, что он решил опуститься на землю.
Ра-Эцрэ спрятался в густых зарослях, и любовался обнаженной Богиней. Но ведь никто не в силах укрыться от зорких глаз Матери Мира. Никто не смеет безнаказанно наблюдать за Богиней, если она того не желает!
Матерь Мира заметила пылающего страстью дракона, чья чешуя переливалась на солнце радужными огнями, и заговорила с ним.
- Кто ты? И почему прячешься, как вор?
- Меня зовут Ра-Эцрэ! Я – дракон! Я летаю, где хочу!
- Но что привело тебя сюда?
- Твоя красота! Прежде я не видел ничего подобного!
- А что же ты видел до этого?