Бааль почувствовал, что не может сопротивляться возбуждению, и стал задыхаться. Не смотря на то, что они были облиты слизью, измазаны нечистотами дракона, вожделение обоих любовников росло, а разум ослепляло страстью.
- По-твоему это удачное место и время?, - спросил Бааль, не понимая, что говорит, прозвучавшие слова раскрошились далекими звуками. В голову стилетом ударила кровь, Бааль не узнавал ни своего голоса, ни себя самого, ни Маати. Им овладело безумие.
Дикарка уверенными движениями гладила член Бааля, от чего тот, вздуваясь венами и растягиваясь до боли, продолжал расти.
- Я точу тебя!, - грудь Маати взволнованно поднималась, соски набухли, она протянула к Баалю руку: - Войди в меня, не бойся!
- Но клыки!, - прошептал Бааль, чувствуя, что еще мгновение, и его не остановят зубы, защищавшие лоно Маати: - Твои клыки!
Маати порывистым движением выхватила из волос фигурку Богини, вставила ее во влагалище, и изо всех сил напрягла мышцы в паху. Послышался хруст, Маати вскрикнула, и из ее лона хлынула черная кровь. Маати очистила влагалище от обломков зубов, и притянула к себе Бааля, просовывая извивающийся змеей язык в его распахнутый рот.
Бааль грубо вошел в Маати, навалившись на нее всем телом, и стал бить дикарку бедрами. Внутри дракона было тесно, но Бааль и Маати всецело отдались овладевшему ими сумасшествию. Бааль был неистов, а Маати кричала так громко, что испугала не только трех прожорливых ящериц, занятых поеданием сороконожек, но и самого бескрылого Ра-Эцрэ. Ее гортанные стоны доносились из чешуйчатого брюха, сотрясаемого Баалем, что заставило ящера забеспокоиться и начать бить хвостом по сводам пещеры.
Дракон Ра-Эцрэ сдавил пленников пульсирующими спазмами. Бааля и Маати обдало клейкой кислотой, которая обожгла лицо, залила глаза, и стала разъедать и язвить кожу. Это было и болезненно, и противно, но доставило любовникам еще большее наслаждение.
Трупы, гнившие в чреве дракона, и улыбчивый череп, найденный Баалем, оказались свидетелями безумной страсти. Так самозабвенно любить друг друга люди могут только на пороге смерти.
В это мгновение Бааль и Маати перестали думать о спасении, им стало грезиться, что они свободны, что смерть их не победит, что смерти нет. Бааль сделал несколько угасающих толчков бедрами, и выпустил в лоно Маати, казалось, нескончаемый поток раскаленного семени, после чего оба любовника, обнявшись, рухнули на стенки сдавившей их кишки дракона.
65. ОСКАЛ БОГИНИ
Маати знала, что она – особенная. Ей это внушалось с детства. Мудрые старухи Йу-а-шам относились к Маати, как к избранной. Они пеклись о Маати больше, чем это было принято в племени маатари.
Маати видела, что сестры заботятся о ней лучше, чем она того заслуживает. Если был лишний початок кукурузы или крынка молока, их всегда получала Маати. Ее оберегали, как великую ценность, ведь и она должна была стать оберегом для всего народа маатари.
Все знали, что Маати – воплощение Матери Мира, и отмечена «оскалом Богини». Зубы внутри ее лона стали расти одновременно с теми, что появились во рту. А выяснилось это вот как.
Однажды, знойным днем, мать Маати положила девочку спать в тени благовонных кустов цуллу-уц. Сама она в это время высекала огонь, цедила для дочери козье молоко. По старинному преданию, кусты цуллу-уц выбрала Богиня, чтобы сны людей были радостными, а благоухание цветов раскрывало сновидцу тайны вселенной.
Считалось, что если оставить ребенка под кустом цуллу-уц, ему не приснятся кошмары, насекомые не искусают, и не тронут дикие звери. И маатари без опасений оставляли своих дочерей под сенью священных кустов.
Маати не помнила, что снилось ей в тот сладостный день, ей не было и четырех лет, и разум еще не был вдут ей в ухо веселым богом Бри-Эно-Эхи. По рассказам старух в люльку к Маати заползла змея, обвила ее нежное тельце, и хотела сомкнуть узлы вокруг горла.
Но тут в Маати пробудился гордый дух маатари, она обхватила голову ползучей твари промежностью, сдавила изо всех сил, и голова змеи отвалилась от вьющегося туловища. Внутри сплетенной из львиных шкур люльки, мать обнаружила голову гадюки, которая выбрасывала из пасти раздвоенный язык, а рядом извивалось ее обезглавленное тело.