- Мне не пролезть через эту дыру! Она слишком узка для меня!, - обреченно произнесла Маати, откидываясь к стене: - Это конец!
Ожерелье на шее Маати погасло, стало черным, как обгоревшая головешка. Казалось, что оно не из золота, из ржавого металла.
Пещеру опять заволокло непроглядным мраком.
- Я пролезу первым, и посмотрю, что внутри, а потом вернусь за тобой!, - сказал Бааль, и, не дожидаясь ответа, приблизился к гудящей трещине: - Мы выберемся отсюда! Обещаю!
На Бааля хлынуло оглушающим потоком ветра, от чего заложило в ушах, и под гудящим натиском стало невозможно открыть глаза. Бааль ухватился за острый выступ в скале, и, преодолевая упругое сопротивление воздуха, продавил себя в завывающую расщелину.
Не успел он осмотреться, и понять, где очутился, как в проем влетела Маати, хотя еще мгновение назад было очевидно, что для беременной маатари трещина в камнях слишком узка. Это было одним из тех необъяснимых чудес, что возможны лишь внутри Моонора.
Если Бааля поток ветра отталкивал, то Маати, наоборот, будто бы всосало в распахнувшийся разлом, и произошло это так быстро, и было так неожиданно, что Маати не успела ничего предпринять.
Бааль подхватил возлюбленную, и вместе они кубарем откатились в глубину наполненной воздушными вихрями пещеры.
69. ВЗВИХРЕННАЯ НЕЖИТЬ
Стая демонов кружилась над Баалем и Маати. Озлобленные личины чертей вспыхивали в воронках леденящего ветра, и через мгновение гасли. Демоны непереносимо визжали, выкрикивали проклятия, пели песни на неведомых языках, и вскидывали над Баалем и Маати руки с выгнутыми когтистыми пальцами.
Разобрать, что демоны говорят, что выкрикивают, о чем поют, в монотонном гуле ветра было невозможно, но намерения чертей были явно враждебными. Кривые тени раскидистых рук угрожающе нависали на стенах черными полосами.
Навязчивые стоны призраков стали непереносимы, и Бааль, чтобы сохранить рассудок, залепил себе и Маати уши липкой грязью. Если бы он этого не сделал, злые голоса демонов свели бы их с ума.
В тишине мысли стали еще более зримыми. Бааль всматривался в образы, возникавшие в сознании, и видел, что они так же реальны, или столь же мнимы, как и те злые сущности, что мерещились ему во мраке пещеры. Отличить одних от других было невозможно.
Черти клейкими струями обтекали Бааля, клали слюдистые пальцы на живот Маати, от чего утробы девушки начинала светиться, и внутри нее становился виден съежившийся зародыш.
Молитвенные выкрики Маати и магия маатари возымели силу, это и в самом деле была девочка, чернокожая девочка с голубыми, как у Бааля, огромными глазами. К ней были направлены мерцающие взгляды и трясущиеся руки потусторонней нежити.
Налетевшие призраки девочку пугали, она их видела из живота матери, и от страха ворочалась внутри Маати, не находя себе места. Но было не понятно, хочет ли она немедленно выйти наружу, чтобы помочь родителям в борьбе с демонами, или, наоборот, всеми силами удерживается внутри чрева Маати, не желая оказаться в окружении призраков.
Бааль кидался на гонимую ветром нежить, пытался ее разогнать, выкрикивал всевозможные заклинания, но ничего не помогало, и он всякий раз проваливался в пустоту. Призраки были неосязаемы, и прикоснуться к ним, а тем более нанести им какой-нибудь вред, было невозможно.
Внезапно руку Бааля что-то обожгло, он встряхнул запястьем, и мешочек с прахом мумии, подаренный Леахлифом, упал на землю. Прах из мешочка рассыпался, и, подхваченный ветром, взметнулся к сводам пещеры. Рассеянный прах вспыхнул разноцветными искорками, и Бааль увидел, что над ними нависает чье—то смеющееся лицо.
Это был колдун, чьи останки Леахлиф передал Баалю в качестве оберега. Половина лица у колдуна отсутствовала, а на оставшейся половине красовался единственный хитрый глаз. На ущербном лице кучками торчала лишь половина бороды, а на высокий лоб падали пряди ополовиненной шевелюры.
Но появление светящегося колдуна, вернее, того, что от него оставалось, возымело большой эффект на воющих демонов. Призраки отступили от Маати, и померкли, и теперь лишь изредка их тусклые очертания проглядывались во тьме. Сшибающий с ног ветер внезапно утих, будто его и не было, и наступила кромешная тишина.