Мозаика запечатлела все его многострадальное житие, вплоть до настоящего момента. Черный поток, бивший из-под разбитой плиты, начал светлеть и вычищаться, превратился в воду, и вскоре Бааля понесли чистейшие струи подземного источника.
83. ПЕРЕБИТАЯ ЛИАНА
Из-за гор отсеченной головой выкатилась луна. Лик ее был изрыт порами, и имел сходство с лицом раба, обезглавленного пигмеями.
С небес, освещая далекие хребты, гноился тусклый свет. Брызги водопада смешивались с гроздьями звезд. Из потоков выпрыгивали пернатые рыбешки, и впивались зубками в тело Маати. На сочащиеся кровью ранки слеталась звенящая мошкара.
Паашун вернулись в стойбище, оставив Маати и Мигдаш висеть над водами. Маати стала раскачивать волосатые лианы, надеясь, что путы перетрутся, и они с дочерью рухнут на береговые камни.
По счастью, грудь Маати была открыта, и ей удавалось кормить малышку. Мигдаш все время спала, и просыпалась лишь от голода.
Маати стало так тоскливо, что она тихонько запела:
« - О, Мать! Я рождена для смерти! Ты родишь нас для смерти! Мир внутри твоего лона – небо! Небо ночное! Звезды – чада твои! Но и они умрут, как и я! О, Мать! Для чего ты так щедра и плодоносна, если все твои чада – смертны? О, Мать! Тьма изобильная, лоно, родящее звезды! Лоно смертных миров!»
Из мириад светящихся крошек, рассыпанных по небу, одна звезда отделилась, и метнулась к дереву Маати и Мигдаш. Маати услышала, что ее песне вторит сладкоголосый птичий щебет.
На ветку, к которой были подвешены пленницы, села птица Лизкор, и стала клювом перебивать связывающую их лиану.
Разверзая пугающую глубину, на дне озера вспыхнуло фиолетовое свечение. Изламывая темную рябь, и разрастаясь, пятно двинулось в сторону Маати и Мигдаш. Из воды, выгибаясь петлями, и снова распрямляясь, поднимался огромных размеров чудовищный червь.
Гибкое чудовище мерцало наполнявшей его фиолетовой слизью. Внутри червя плавали останки рыб и куски проглоченных им людей.
Это был Мэцугрэш, предок и охранитель племени паашун. Маати и Мигдаш были отданы на съедение этому озерному червяку.
Гаана-Хур считался сыном Мэцугрэша, всякое его слово было выражением воли древнего предка. Татуировки Гаана-Хура повторяли полупрозрачные узоры священного червя. В них хранились легенды о тайнах сотворения и причинах гибели Вселенной.
Головы у Мэцугрэша не было, от туловища расходились слизистые лепестки, придавая червяку сходство с подсолнухом. Только вместо зерен под лепестками выглядывали колючие зубки.
Лепестками распахнутой пасти Мэцугрэш срезал ветки деревьев, и медленно тянулся к Маати и Мигдаш. Складками этих лепестков Мэцугрэш всасывал воздух, и издавал хлюпающий звук.
Но и птица Лизкор не теряла времени. Несколькими ударами птица рассекла лиану. Маати отлетела в сторону, ударилась спиной о ствол дерева, и уперлась ногами в землю. Мигдаш от удара проснулась, но не заплакала, а, улыбнувшись, и, припав губами к материнскому соску, начала посапывать и почмокивать.
Мэцугрэш, не найдя добычи, померк, и стал медленно опускаться обратно, к илистому дну. Его смертоносные лепестки сложились в темный шар. Не найдя добычи, Мэцугрэш исчез под водой.
Теперь Маати не сложно было освободить вторую руку, разорвать лиану, и бежать от проклятого озера, пока маленькие каннибалы не обнаружили, что они с дочерью спасены, и не начали погоню.
Маати натерла тело грязью, чтобы заглушить боль от укусов рыб и зловредной мошкары, и отбить запахи, по которым пигмеи паашун, опытные охотники и следопыты, начнут их выслеживать.
Звезда, вспыхнувшая в ночном небе, вновь смешалась с блещущим порошком, рассыпанным по небесному мраку. Птица Лизкор упорхнула так же внезапно, как и появилась. Быстрая комета прорезала небо.
Из глубоких кратеров луны доносился устрашающий гул, но Маати это больше не пугало.