98. ПРАХ И ПЕПЕЛ
Песок, засыпавший Бааля, и вся пустыня, казавшаяся ему прежде раскаленной, остыли, и от барханов тянуло тошнотворной сыростью. Меч уперся в самое дно земли. Стальное лезвие стало ледяным, и через пальцы, сжимавшие рукоять, мертвенный холод проникал Баалю под сердце. Кровь в венах Бааля замерзла и остановилась.
Над недоступными далями носился слюдистый ветер. Бааль видел, что с каждым дуновением ветер отрывает от него малую частичку, и уносит ее далеко за черные сопки. Вместе с отлетающими крупицами покидали Бааля и его воспоминания, и его надежды, и его силы.
« - Вскоре от меня ничего не останется!, - подумал Бааль со скорбной обреченностью: - Я смешаюсь с песком!»
Ему и хотелось измельчиться настолько, чтобы не осталось ни малой толики, ни крупицы. Только так он избавится от страданий, и придавившей его скорби. Не было сил подняться, и продолжить свой путь не было сил, не было смысла жить дальше, и бороться за жизнь не хотелось. Бааль знал, что если он сейчас уснет, то никогда больше не проснется. Но именно в забвении ему теперь и виделось избавление от проклятий и мытарств.
« - Если я и проснусь, то где-то очень далеко!», - принял Бааль свой удел: - По крайней мере, не здесь, не на этой земле! Не под этим небом! Кто знает, как давно я тут валяюсь? Возможно, я мертв, и разлагаюсь, и это мои зловония гоняет беспутный ветер над сопками?»
И как бы в подтверждение его страшной мысли, Бааль увидел перед собой несколько проворных теней, похожих на стаю гиен.
Бааль был уверен, что глаза его сомкнуты и залеплены сухим песком, но он, тем не менее, видел гиен. Но как, каким зрением? Откуда они взялись, было непонятно, Баалю показалось, что гиены выбежали откуда-то из бездны его отчаяния. Глаза гиен сверкали хищными огоньками, сквозь выпирающие ребра просвечивало тусклое пламя. Шерсть их была всклокочена и ободрана, будто ее отдирали клочьями. Из-под грязной шерсти, свисавшей лоскутами, виднелись пятна кровавых ожогов, гноящихся и пахучих.
Гиены были тощими и злыми. Они обнюхивали Бааля, как бы еще не решаясь напасть, и начать рвать его, ставшее для них лакомой падалью, тело. Трусливая их натура подавляла и голод. Одна из гиен, скалясь острозубой пастью, с которой стекала бахрома слюней, обдала Бааля потоком зловонной мочи.
Это была команда для всех облезлых тварей, и голодные гиены, обступив Бааля кривым кругом, стали поливать его мерзостными струями из своих отростков. Визжали от удовольствия, предвкушая близящуюся трапезу. Бааль почувствовал, что, залитое мочой, тело его еще глубже ушло в песок, влипло в землю, и отяжелело.
Но тут из темноты, граничащей с небытием, прилетел, и со стуком ударился об тулово гиены, увесистый камень. Вожак стаи взвыл, и снова выпятил острые резцы клыков, один из которых был сколот.
- Прочь!, - услышал Бааль человеческий голос, и еще два камня глухо стукнулись в полуразложившиеся туловища гиен.
Две стрелы просвистели над трупоедами, и только это убедило гиен броситься врассыпную. Третья стрела, пущенная вдогонку, проткнула горло вожака, но раненая гиена, хрипя, брызжа кровью и извиваясь, продолжала бежать дальше вместе с трусливой стаей.
Из темноты к Баалю вышли два человека. Вернее, две тени, в которых угадывались человеческие черты. Что-то в них показалось Баалю странным, ему почудилось, что прежде, много лет назад, он этих людей уже видел. Одеты пришельцы были в тяжелые шкуры, явно не подходившие для обитания в знойной пустыне.
- Вставай, чего разлегся!, - весело крикнул молодой парень, в котором Бааль узнал Гийнэгийя, охотника из племени лэцуд, чей погребальный костер был оставлен далеко в заснеженных горах. Во втором охотнике Бааль признал Акэфа, гнусного уродца, с лицом, похожим на пятку, доставившего ему в свое время немало хлопот.
Бааль хотел было ответить им, что у него не осталось сил, но, вместо этого, неожиданно для себя самого, оторвался от земли, и приподнялся. На сдобренном мочой гиен песке Бааль увидел оттиск лица, имевшего сходство, как ему показалось, не с ним самим, а с полуликим оракулом Цхоком, обосновавшемся в сердце Бааля.
- Наконец-то я нашел вторую половину твоего лица, весельчак!, - с грустной улыбкой на губах прошептал Бааль: - Ты звался Цхок, а этого назовем Цаар! Горе! Цхок и Цаар! Смех и Горе!
Бааль поднялся на ноги, и вложил отцовский меч в ножны.