Тогда я, как обычно, закончил работу около семи часов вечера. Потянулся, улыбнулся, пошёл готовить ужин. Пока варился мой ужин зажиточного холостяка - пельмени - я присел в объятия своей шестиструнной подруги - гитары. Взял пару аккордов, но руки, привыкшие за целый день к компьютерной мыши, плохо слушались. Секунд тридцать мне понадобилось, чтобы пальцы размялись и снова начинали гнуться. Комната наполнялась звуками живой музыки и запахом пельменей с лаврушкой. Настроение было чудесное. И тут в мою дверь, по обыкновению, прилетело пару десятков настойчивых ударов. Гадать не пришлось. Я знал, что это моя «любимая» соседка снизу. Сначала я даже подумывал проигнорировать настойчивый зов. "А что? Побесится и уйдёт". Но я ошибся. Я из принципа не двигался, сидел, ждал, перебирал пальцами по струнам. Дверь разразилась новой серией ударов. Было такое чувство, что Баб Нина стучит не своими старушечьими ладошками, а лопатой.
Тах-тах-тах.
И резко всё стихло. Пространство за дверью освободилось от долбящего по ушам звона. Только вибрация металлической корды и булькающая вода в кастрюле ласкали слух. Я уже было поверил в своё счастье, но резкий одиночный удар по обратной стороне двери заставил меня вздрогнуть. "Мне эта сумасшедшая дверь выбьет". Сосед по лестничной клетке заорал через балкон что-то нецензурное. И я решился. Отложил гитару в сторону, прошёл в коридор, нехотя повернул защёлку. Я даже не посмотрел в глазок. Перекошенное лицо старухи скуксилось ещё сильнее при виде меня, будто ей кто-то сунул кило лимонов в рот. Она яростно впилась в меня взглядом. Была б у неё возможность, впилась бы она мне ещё и в шею, где-то в область сонной артерии, я уверен. Я не успел даже открыть рот, как она зацедила сквозь вставную челюсть, неестественно белую,
- Сколько раз я тебе говорила, а? Сколько раз ты, сопляк, будешь ещё этим зОниматься?! - не здороваясь, затрещала бабушка, картинно подчёркивая в речи букву "о". Сквозь плотно сжатые вставные челюсти вылетело несколько капель слюны.
- И Вам доброго вечера, баб Нина, - в своей типичной добродушной манере ответил я. Не выходя из квартиры, я наполовину высунулся в коридор, - Чем обязан Вашему появлению в моей скучной холостяцкой жизни?
- Не пОясничай, я тебе не шутки шутить пришла, - озлобилась старуха, - Шарманку вырубай, люди нормальные отдыхать ложатся. А ты со своей тОрОхтелкой развлекаешься!
- Баб Нин, тут только Вы тарахтите, - съязвил я, будучи готовым к удару от старухи, - Уже соседи жалуются. Прекращайте и идите отдыхать.
Женщина чуть не задохнулась от ярости. Заикаясь, она даже не сразу смогла выговорить по слогам нецензурные обращения в мою сторону.
- Да я на тебя пОлицаям донесу! Песенки свои на зоне петь будешь, как обезьянка цирковая, аферист! Мошенник! Наркоман! Нормальные люди так себя не ведут! - она распалялась с каждым выражением всё сильнее. На моём лице расползалась ухмылка. Невозможно было сдержаться. Её дряблые щёчки, обычно повинующиеся силе притяжения, трепыхались, раскачиваемые ядовитым словоизвержением. Я мог бы переживать, что она перенервничает. Уйдёт в свою квартирку, ляжет и спокойненько отдаст Богу душу. Мог бы, если б я не знал эту старуху. Поорёт, потопчется на пороге и успокоится.
- Баб Нин, я всё понимаю, Вам неприятно, - я прервал тираду, свалявшуюся для меня в одну назойливую трескотню, - Но шуметь в своей собственной квартире я имею право с семи утра до одиннадцати ночи, нравится Вам или нет, - я был готов к возмущённым взвизгиваниям, слюнявому обстрелу, но не к тычкам в грудь. Бабуся начала распускать руки.