Если бы она только знала, насколько была права! Ей вдруг показалось, что одна из самых ярких звёзд в небе дважды мигнула и угасла. С чувством выполненного долга, со спокойным сердцем, Клава легла в постель и крепко заснула.
Глава 16
Огромная столовая в особняке бывшего вожака клана бурых медведей, Берта Касса, тонула в полумраке, который лишь насмешливо пронзала одинокая свеча. Глухая ночь обступила дом, а хозяин, неподвижный, словно изваяние, уже несколько часов предавался горьким размышлениям о прожитой жизни. Единственным собеседником в этот вечер ему служила литровая бутыль забористого самогона. Он жадно отхлебывал, торопливо закусывал и вглядывался в темноту, пытаясь разглядеть отблески былой молодости, образ покинувшей его десять лет назад жены, лица сыновей, один из которых лишил его власти. Он прекрасно понимал, что наутро спиртное обернется мучительным похмельем. Зверь, дремавший внутри, глухо роптал, норовя вырваться на свободу, но Берт, рыкнув на него, как на строптивого пса, продолжал топить боль в алкоголе.
В такие часы никто из домочадцев не смел нарушать его уединение, стараясь не попадаться на глаза. В эти минуты Берт становился вспыльчив и опасен. Обида на старшего сына, осмелившегося встать на защиту этой человечки, с каждой выпитой рюмкой разгоралась с новой силой. Не выдержав терзаний, вспомнив позорное поражение в поединке с сыном, оборотень поднялся, в глазах плясали алые искры ярости, и кулак его обрушился на столешницу, расколов ее надвое.
— Она… эта девка во всем виновата! — прорычал он и, пошатываясь, вышел на улицу.
Ночь была полна звезд, тиха и удивительно тепла. Но пьяному оборотню было не до небесных красот. Его разум был отравлен жаждой мести той, из-за которой он лишился своего места в клане, той, что украла сердце его сына. Орас не знал, но верные оборотни уже донесли, что вожак слишком часто наведывается к хижине у озера, а это не предвещало ничего хорошего. Он не желал своему старшему сыну жены-человечки. От одной избавился, значит, избавится и от второй.
Распахнув дверь конюшни, он направился к своему любимцу, вороному скакуну Юджину. Почувствовав приближение хозяина, конь заржал, приветствуя его. Эти кони были специально выведены для оборотней, они не боялись звериной сущности хозяина, за что и ценились. Но вместе со знакомым запахом к нему примешивался другой, чуждый. Тонкое обоняние уловило резкий запах спиртного, и Юджина передёрнуло. Несколько раз мотнув головой, пытаясь избавиться от въедливого запаха сивухи, конь переступил с ноги на ногу и отступил.
Покачиваясь, Берт подошел сзади и попытался обнять своего четвероногого друга. Но волна резкого запаха, нахлынувшая на скакуна, словно удар хлыста, заставила его взбрыкнуть. Подняв задние ноги, конь со всей силы ударил копытом, отбросив от себя источник раздражения. Берт даже не успел понять, что произошло. Мощный удар в голову был настолько сильным, что он потерял сознание еще в полете и рухнул рядом со стойлом.
Орс спал сном праведника, забывшись в объятиях Морфея после нескончаемых распрей. Дела клана выпивали из него силы до последней капли. Ленивые и непокорные, словно дикие звери, оборотни не желали признавать власть молодого вожака. И вновь, раз за разом, приходилось Орсу, могучему медведю, доказывать свое право на главенство, усмиряя горячие головы и втаптывая в землю неповиновение. Грохот, словно раскат грома, обрушился на тишину комнаты, заставив юношу подскочить на кровати.
— Кого там нелегкая принесла⁈ — прорычал Орс, с трудом продирая глаза.
— Глава, беда! С вашим отцом несчастье…!
Моментально сбросив с себя остатки сна, он распахнул дверь. На пороге стоял Гвин, бледный, как полотно, один из охранников отцовского дома. Сколько Берт ни уговаривал сына вернуться в родные стены, Орс оставался непреклонен. На отшибе села, в старой, покосившейся избушке он нашел приют, вдали от интриг и пересудов. Места ему одному вполне хватало, а о семье он пока не помышлял, хотя девичьи взгляды не раз обжигали сильную фигуру молодого оборотня. В памяти же, словно назойливая муха, жужжало пророчество Ниби: «Душа твоей любимой вернулась…» Необъяснимую тягу к маленькой Ирае он списывал на тоску по утраченной семье, но с каждым днем все отчетливее понимал — девочка пахнет Лалией. А для оборотня запах — самая суть, альфа и омега мироздания. Малышка Ирая, казалось, знала о нем что-то, недоступное другим, и порой смотрела с недетской грустью и осуждением. Или это ему лишь казалось? Что мог понимать ребенок в столь нежном возрасте?