Джек пятится назад, а я стою столбом и разглядываю комнату. Везде кучи, нет – горы хлама, но, присмотревшись, я понимаю, что хлам навален не просто так. В этом есть какая-то система. Вот, например, стоит алюминиевый таз, наполненный разбухшими, пожелтевшими книгами, а рядом – сидение от стула и ящик, заботливо покрытый скатертью в красно-белую клетку. На ящике телевизор, вернее, то, что от него осталось Все это обильно усыпано объедками, обрывками, осколками, шелухой от семечек, залито какой-то неаппетитной жижей – но в принципе создается иллюзия подобия гостиной или библиотеки. В другом углу, видимо, спальня – там лежит полосатый матрац в бурых пятнах. Из дырявого чехла во все стороны лезет начинка. Возле матраца как раз и стоит лампа – вроде обычная, керосиновая, из тех, что вешают на улице – с закрытым резервуаром. Фитиля не видно – стекло изнутри залито золотым сиянием, похожим на солнечное. Свет пульсирует, ритмично меняя оттенок.
А на матраце сидит обитатель сего жилища и ест соленые огурцы, запуская лапу –нет, руку, - в трехлитровую банку, зажатую между ног. Держа огурец обеими руками, существо хрюкает, чавкает, фыркает, рыгает и отдувается, явно получая массу удовольствия. Оно белесое, рыхлое, полное нездоровой полнотой, но сохраняет человекоподобные очертания – как утопленник, недолго пролежавший в воде. И при ближайшем рассмотрении выясняется, что оно несомненно женского пола. Отвисшие груди кокетливо задрапированы в зеленую занавеску, на неожиданно тощих ножках надеты красные тапочки с помпонами. Лицо покрыто розовыми разводами, и мне поначалу кажется, что это недавно зажившие раны или какая-то кожная болезнь. Присматриваюсь внимательней – оказывается, помада. Перламутровая.
Существо перестает чавкать и пялится на нас бессмысленными голубыми буркалами. Я невольно хватаюсь за меч. Оно – она – с возмущенным мычанием обнимает банку и прижимает к боку, закрывая ее от нас. Затем пытается спрятать свое сокровище под матрац. Поскольку на последнем она сидит, то ничего не получается.
- На фига мне твои огурцы, - говорю я с отвращением. – Вот лампа – другое дело. Что возьмешь за нее?
Существо – я про себя окрестила ее Рохлей– при звуке моего голоса замирает. Затем оставляет банку в покое, встает и идет к нам. Джек чихает и трет морду лапой. Рохля шаркает плоскими ступнями, согнувшись на манер шлагбаума. Ростом она где-то мне по плечо, но из-за позы кажется еще ниже. Лысая голова в ширину больше, чем в высоту. Щеки как у хомяка, нос – как у поросенка. Боевой раскрас придает лицу обиженно-свирепое выражение.
- Чего тебе? – спрашиваю я, отступая.
Рохля подходит ближе и тычет пальцем мне в грудь. Я подавляю дрожь омерзения и опускаю взгляд. На корсаже моего платья кое-где сохранилась вышивка жемчугом, и существо деловито дергает двумя пальцами за бусинку, пытаясь ее оторвать.
- Бусинку хочешь?
Она сопит и упрямо тянет жемчужинку, упираясь второй рукой мне в ключицу. Меня передергивает.
- Только без рук, ты…
Я отталкиваю ее и вынимаю меч. Перемазанная помадой физиономия куксится, и существо внезапно разражается гнусавыми рыданиями. Джек подхватывает, и его вой – куда более мощный и полнозвучный –волной прокатывается по тоннелю. Я даю волку подзатыльник, и он замолкает.
- Эй, ты! – обращаюсь я к Рохле. – Давай меняться. Я тебе бусинки, а ты мне лампу, идет?
Она хлопает на меня глазами, лишенными ресниц. Я быстро обрываю весь жемчуг с корсажа и протягиваю ей. Рохля радостно хватает добычу и немедленно сует бусинку в рот.
- Не ешь, а то живот заболит, - предупреждаю я.
Она хмурится, потом лицо ее светлеет. Вернувшись к матрацу, Рохля достает огурец, обтирает о занавеску и дает мне. Я отпихиваю его и показываю на лампу. Рохля мотает головой. Джек тем временем подкрадывается к ближайшей куче и что-то оттуда выкапывает– не могу разобрать, что.
- Дура, - говорю я. - Я же сильнее. И у меня оружие есть. Я же могу тебя вместе с твоими огурцами… Только рук марать не хочется.
Отстраняю Рохлю, наклоняюсь за лампой… и очень вовремя оборачиваюсь. Рохля замахивается на меня самой настоящей булавой. Готова поклясться – минуту назад у нее в руках ничего не было. Успеваю отпрыгнуть, и булава гулко ухает об пол рядом со мной. Рохлина рожа перекошена, зубы оскалены, десны кровоточат. Джек бросается на нее сзади и сшибает с ног. У него что-то зажато в зубах, но боевой рык от этого не менее грозен. Рохля визжит. Я хватаю лампу, и мы с Джеком стремительно улепетываем…
Несколько часов спустя мы все-таки вывалились из трубы где-то в чистом поле, и вот тут-то и обнаружилось, что Джек свистнул у Рохли карту…
Я сажусь на ящиках, потягиваюсь и щекочу Джеку пузо. Мгновенно извернувшись, он вскакивает, садится и прижимает уши. Мокрый нос подергивается – Джек нюхает ветер.
- Спокойно, дружище, еще не доехали, - успокаиваю я. – Как ты насчет пожрать?
Джек зевает с протяжным взвизгом. Вываливает розовый язык и смотрит на меня, широко улыбаясь. Я достаю банку тушенки, вскрываю мечом – это требует определенной сноровки, - и ставлю перед ним. А сама возвращаюсь к карте.
Карта – настоящее сокровище. Рохля вряд ли это осознавала – у нее было своеобразное понятие о ценности вещей. Да и я бы не обратила внимания на сложенную в несколько раз черную бумаженцию, если б не мой дальновидный товарищ. В выключенном состоянии карта представляет собой большой прямоугольный лист с плоской кнопочкой в углу. Кнопочку легко принять за пятно присохшей грязи. Но если нажать на нее – карта превращается в сенсорный экран, на котором обозначен весь континент. Среди путаницы линий возникает флажок – «Вы находитесь здесь», и можно, двумя пальцами регулируя масштаб, прокладывать свой дальнейший маршрут.
Мы с Джеком едем искать Белого Всадника.
Из рассказа дракона я помню, что Всадника заколдовал Король-Чародей, и у меня нет оснований этому не верить. Все-таки дракон был настоящим профессором. Но вот незадача – на карте обнаружилось аж четыре Короля-Чародея. Как узнать, который из них – тот самый? Поразмыслив, мы с Джеком решили навестить всех четверых. В конце концов, я же странствующий рыцарь.
А рыцари, как известно, странствуют в поисках приключений на задницу.