Семен ложился, когда за окном уже начинало сереть, а вставал, казалось, раньше несуществующих в городе петухов. Он экономил на всем – на еде, на одежде, даже на мыле, растягивая каждый кусок до полупрозрачной пластинки. Все для того, чтобы принести домой лишнюю копейку, чтобы хоть как-то улучшить их жизнь.
Но Таня, казалось, не замечала его усилий. Бабайка недоумевала, наблюдая, как молодая женщина целыми днями пропадает в социальных сетях, часами висит на телефоне с подругами и мамой. И вечная тема этих разговоров – какой Семен никудышный муж и мужчина.
"Нет, ты представляешь? – звенел голос Тани в пустой квартире. – Опять задержится. Говорит, подработка. А может, завел кого? Хотя кому он такой нужен..."
Бабайка морщилась от этих слов, чувствуя, как они царапают что-то внутри неё, словно острые коготки по стеклу.
"Доченька, – доносился из трубки голос матери Тани, – а ты попробуй его помотивировать. Откажи ему в постели. Пусть знает, что ласка жены нужно заслужить. Может, тогда зашевелится, начнет стараться как следует."
Таня хихикала в ответ, а бабайка в своем шкафу сжималась от ужаса и непонимания. Как можно быть такой жестокой? Как можно не видеть, что человек выбивается из сил?
В такие моменты бабайка почти жалела, что у неё нет голоса, чтобы крикнуть, нет рук, чтобы встряхнуть Таню за плечи. Ей хотелось выйти из шкафа, предстать перед этой женщиной во всем своем пугающем обличье и сказать: "Посмотри! Посмотри, как он старается! Как он любит тебя!"
Таня, словно погружаясь все глубже в пучину недовольства своей жизнью, нашла новое развлечение. Социальные сети, которые раньше служили ей инструментом для жалоб и сплетен, теперь стали порталом в мир новых знакомств. Бабайка видела, как пальцы Тани порхают над экраном телефона, отправляя сообщения незнакомым мужчинам, договариваясь о встречах, флиртуя так, будто не было ни мужа, ни обещаний, данных ему.
"Сёма, я сегодня к маме," – бросала Таня, надевая свое лучшее платье и туфли на высоких каблуках.
"Конечно, дорогая. Передавай привет теще," – отвечал Семен, не отрывая глаз от экрана компьютера, где строчки кода сливались в одну бесконечную ленту.
А на следующий день: "Подруга пригласила на ночевку. Девичник, понимаешь? Не теряй меня."
И Семен кивал, улыбался даже. "Хорошо, что ты развлекаешься. А то со мной, наверное, скучно."
Бабайка хотела закричать, хотела как-то достучаться до этого наивного, влюбленного человека. Ведь она видела, как Таня возвращалась под утро, помятая, пахнущая чужим одеколоном. Видела следы поцелуев на шее, которые та неумело пыталась скрыть макияжем.
Но Семен не видел. Или не хотел видеть. Он верил каждому слову Тани, каждой нелепой отговорке. Он радовался, что жена не сидит дома одна, пока он работает. В его глазах, затуманенных любовью и усталостью, Таня оставалась той же девочкой, на которой он женился после школы.
А Таня все глубже погружалась в свою двойную жизнь. Она жаловалась подругам на никчемного мужа, флиртовала с незнакомцами в сети, проводила ночи в чужих постелях. И возвращалась домой, где Семен встречал ее с неизменной улыбкой и вопросом: "Как отдохнула, дорогая?"
Бабайка наблюдала за этим спектаклем из своего убежища в шкафу, и ей казалось, что сама тьма вокруг нее становится гуще от горечи и обмана, заполнивших эту маленькую квартиру.
Но чем больше она наблюдала за Семеном, тем сильнее росло в ней странное, непривычное чувство. Бабайка, существо чьим именем пугают дутей, влюблялась. Влюблялась в человека, который каждый день возвращался домой с потухшими глазами, но находил в себе силы улыбнуться и протянуть Тане скромный букетик полевых цветов.
"Это тебе, дорогая," – говорил он, и в его голосе звучала надежда.
Таня небрежно швыряла цветы в вазу, даже не взглянув на них. "Лучше бы деньги принес," – бросала она, уткнувшись в телефон.
А бабайка смотрела на эти цветы, и ей казалось, что они прекраснее всех сокровищ подземного мира.
Она больше не могла просто наблюдать. Ей хотелось помочь, хотелось спасти Семена от этой жизни, полной неблагодарности и обмана. И тогда она вспомнила о старой книге заклинаний, которую хранила в глубине шкафа, среди пыльных пальто и забытых вещей.