Если за этот металл к нам придут счета, то мы уже никаким металлом ни с кем не расплатимся.
Чем он интересно там думал, когда хапал всё подряд. Столько разного хлама! — в раздражении Маша хлопнула ладонью себя по коленке.
— Медь и бронза не хлам, — живо возразила ей Изабелла. — Это очень дорогие и ликвидные материалы. Я, конечно, не знаю, чем он там расплачивался за них, какие расписки давал, вам это виднее. Но если продать всё то, что мы там видели, то денег с этого хватит на любые ваши нужды. Да ещё и станется, — раздражённо уточнила она. Глупость Маши, не понимающей, или, что точнее, не желающей понимать каким богатством они владеют, вызывала сильнейшее раздражение.
— Вот именно, вот именно, — задумчиво хмыкнула Маша, не обратив на её вспышку внимания. — Это если продать. Только вот кто ж его купит, по нормальной то цене? Как только узнают, что у нас нет ничего, кроме этого металла и долгов за него, так сразу же стая воронья налетит и заберут всё за безценок.
Ну, Сидор! — неожиданно разозлясь, Маша потрясла в гневе кулачком, грозя небу. — Только появись, мерзавец, я тебе все уши пообрываю! Разорил, как есть разорил!
Поэтому, придётся молчать об этом металле, пока будет возможно. А вот потом, — хищно прищурилась она. — Потом мы за всё отыграемся.
Надо будет инженера предупредить, — задумчиво пробормотала она себе под нос.
Эх, Васька, — тяжело и безнадёжно вздохнула Маша. — Опять он со своей лабораторией пролетел, — пояснила она на недоумевающий взгляд баронессы. — А он, кретин ещё пристаёт с каким-то дурацким расширением, как будто у нас нет более важных дел. Лабораторию ему, видите ли подавай. Расширяться он хочет! Обойдётся!
А тут ещё и профессор со своими бреднями, — раздражённо посмотрела она на Изабеллу, как будто это она была в чём-то виновата. — Этому тоже хочется расширяться. Мало ему уже двух лабораторий. Третью подавай.
Мерзавцы! — с безнадёжной тоской в голосе протянула она. — Одни мерзавцы кругом! Разорители!
Хоть и было между заводами расстояние невелико, но, как нарочно, и на стекольный завод они выехали довольно поздно, когда солнце уже перевалило за полдень, так что и на место они добрались уже глубоко за полночь. Правда, наученные уже суровой встречей у сталеваров, сюда они загодя послали весть о своём приезде. Поэтому ещё на подъезде к стенам заводской ограды они издалека заметили в воротах невысокого, напоминающего небольшой бочонок, одиноко стоящего управляющего, держащего в руке ярко горящую бензиновую лампу.
Однако, никого, кроме самого управляющего в широко распахнутых воротах не было. Подивившись столь вопиющей беспечности, на грани с безответственностью, Маша с баронессой для собственного спокойствия предпочли принять это за плод собственной усталости, не позволившей им в ночи заметить охранников.
Не успели они въехать в ворота, как тут же молча стоящий до того управляющий мигом засуетился и бросился сам закрывать ворота.
И буквально через полчаса, они уже спали на чистых льняных простынях в Малом гостевом домике, отдыхая после неожиданно затянувшейся поездки.
Название Малый гостевой дом навевало мысли что был ещё и Большой гостевой дом, но утомлённым путешественницам было уже не до тонкостей, зверски хотелось спать. А все непонятки отложили на утро. Да странности с охраной они постарались выкинуть из головы. В конце концов охрана их была спокойна, значит нечего и им было беспокоиться.
На следующее утро в гостиной гостевого домика возле жарко натопленной печи их уже с самого раннего утра дожидался завтрак и управляющий.
В отличие от холодного, если не сказать прямо — грубого приёма у сталеваров, здесь их ждала ласковая и тёплая встреча местного управляющего.
— Марк Иванович Дуб, здешний управляющий, — представила Изабелле Маша радостно суетящегося на кухне и в гостиной низенького, круглого толстячка.
Сидя за столом, накрытым скудным холостяцким завтраком, они не спеша, пили горячий, круто заваренный местный мятный чай и лениво шелушили сваренные вкрутую яйца, флегматично наблюдая за стеклом высокого, широкого окна пустынный внутренний заводской двор. Только что из печи, белый пшеничный каравай хлеба распространял по всему дому душистый аромат свежеиспеченной сдобы. Посреди стола, в глубокой глиняной плошке с холодной, ключевой водой плавал большой кусок белого сливочного масла. Было здорово.
Казалось, что вокруг всё абсолютно вымерло, настолько за окном было тихо, безмолвно и умиротворённо. Даже сонная фигура одинокого сторожа, прикорнувшего в полусидящем положении на низенькой, узкой скамеечке возле опять распахнутых настежь въездных ворот, вызывала чувство какого-то спокойствия и безмятежности.