Неравноценный обмен, с какой стороны ни посмотри. Оттого, наверное, и на душе у Ржавки было противно, словно детей обокрал.
Сто десять ржавых, облепленных торфом и грязью, разбитых в войне остовов хороших когда-то машин, из которых эти парни и девчонки в лучшем случае соберут потом полтора десятка хоть на что-то пригодных агрегатов. Остальное же им всё равно придётся бросить. Здесь, или там, куда они собрались весь этот хлам вывозить, без разницы. Потому как, возиться со всем этим хламом никто для них бесплатно не будет. А самим им ремонт и восстановление всей добычи не поднять. Ни денег, ни умений, ни производственной базы, ни у кого из них не было.
Ржавка чувствовал себя откровенной сволочью, обокравшей маленького ребёнка. Особенно на фоне того восторга и безудержного детского энтузиазма, что буквально физически ощущался разлитым вокруг этого молодняка. И это, не смотря на то, что все они прекрасно осознавали, как на самом деле с ними обошлись.
Никогда бы он не подумал, что можно так работать. На что уж сам был до работы злой, но эти щеглы и малявка, даже его переплюнули. И не столько по количеству поднятого из болота ржавого металла, сколько по тому, с каким энтузиазмом они работали.
Такого ненасытного желания днём и ночью вкалывать, Мыкола Ржавка в своей жизни никогда ещё не видел. Двадцать четыре часа в сутки, утром, днём и вечером, в три смены, без перерыва, бегом-бегом-бегом, с короткими перерывами на перекус и оправиться.
И вот, пожал те вам.
Сто десять вытащенных из болота машин всего лишь за два коротких летних месяца. Больше, чем по машине в день. А у него тридцать тонн старых боеприпасов.
Каждое утро теперь, Ржавка подходил к этому машинному кладбищу и с угрюмым видом наблюдал, как не унывающая группа молодых парней ловко цепляла тросы под днище очередной развалины, и закрепив, утаскивала куда-то к себе на литейный завод. И следующим утром картина повторялась заново. И так каждый день, снова и снова.
И вчера ещё казалось бы безумные расстояния от болота до завода и обратно уже так совершенно не воспринимались. И если бы ещё два месяца назад кто-нибудь сказал кузнецу что подобное вообще возможно, тот рассмеялся бы ему в лицо. Теперь, на его лице улыбки не было и следа.
Потому как Мыкола отчётливо понимал, насколько всё это глупо. Да подняли, да вывезли. Толку то?
Не было в том ни малейшего смысла, что они делали.
Восстановить до рабочего состояния всё, что они подняли из болот — было можно. Только вот смысла в том не было ни малейшего. И он искренне не понимал — зачем. Зачем они это делают? Зачем так надрываются? Ведь это же очень серьёзные деньги будут восстановить всё. Очень большие деньги, которых у них нет. Зачем? Зачем им это надо?
Хотя то, что парни приноровились достать из торфяника, ему серьёзно нравилось. Что ни говори, а парни выбрали лучшее из того что там было:
Судя по маркам, два десятка каких-то незнакомых немцев, тех самых неподъёмных монстров L10000, как их определил Фома. Какие-то десятитонные монструобразные бензовозы, на которые под водой мальцы сразу положили глаз. Плюс три десятка Опель-Блиц, тех, которые Мыкола прекрасно знал по прежним временам, и в кузовах которых первый раз нашлись боеприпасы. Плюс три советские полуторки, которые и подняли из воды единственно потому, что было удобно, быстро и легко доставать. Рядом с островом, мелководье, да и вес небольшой. И, что немаловажно, в удивительно прекрасной сохранности.
И десяток, так понравившихся Галке лёгких немецких броневиков. Лежали, практически рядом с островом на чистой воде в торфянике. Чего, спрашивается было не прихватить.
Остальное, сорок семь штук исключительно американских трёхосных студебеккеров, которые специально выискивали по всему болоту. Те самые, которые Галка со своей бандой особо отбирала под себя.
И теперь на когда-то широкой и такой, казалось бы, раньше просторной поляне острова, ногой некуда было ступить. Каждый ровный клочок земли был теперь занят остовами машин.
И жалкий клочочек с огромным трудом отбитого у этих щеглов, куска твёрдой землицы под его рассыпающиеся в руках гнилые ящики с патронами и снарядами. Тридцать тонн разносортных боеприпасов. И то, только потому место выделили, что за скалами. Если, мол, рванёт, так чтоб их рухлядь ржавую не потревожило.