– Не надо мне советов, я просто беседую с вами. Не надо мне от вас ничего. Доберется он до дому, сядет на скамеечку и затянет свою песенку
– Мне постыла жизнь такая,
съела грусть меня, тоска…
скоро ль, скоро ль гробовая
скроет грудь мою доска!
Запрыгает все в глазах от слез, и покатятся они, срываясь с седых щетин, падая на засаленные штаны. Заклокочет у него в горле, опустит он голову на батожок, только плечи вздрагивают от плача. И сидит он так долго, долго перебирая в памяти свой век. И вскрикнет: «Нет, врешь, не возьмешь меня смертушка, не дамся я в твои лапы, не заглядывайся на меня. Пошла прочь. Мы еще побарахтаемся. А то, ишь, брезгуют тут уже мной, к тебе отправляют».
Покручинился дед, покручинился и стал разговаривать не с людьми, а с собой. Нашёл себе занятие в послушании своего голоса, голоса сердца и ведёт с собой беседу, страшит и утешает себя. «Страшно для человека: – открывает он себе. – Что вроде нащупаешь ты смысл в своей жизни, а сделать уже ни чего не можешь, жизнь на исходе. Как всё не ладно. Вот если бы каждый слушал бы своё сердце, то жизнь была бы другая, и мир был бы иной, и войны не случались бы. Сердце дурного не подскажет».
* * *
В одном из жилищ «бабьего гнезда» ютились четыре семьи. Хозяйка была Настасья с двумя детьми. Витька – шахтёр с пожилой матерью. Лена с сыном Генкой по прозвищу, «крещённый». Да Матрёна с сыном инвалидом Васюткой и дочерью Анюткой. Матрёна с детьми были беженцы из восточной Украины. У сына были неразвитые высохшие ноги. Они были атрофированные, не выросшие безжизненно болтающиеся отросточки – косточки, обтянутые сухой кожей. Передвигался он на руках и нижней частью туловища. Васютка редко умывался, и от него несло сладким запахом грязного тела. Чтобы скоротать свою безрадостную жизнь, он созывал ребятню, любил рассказывать придуманные им всякие жуткие истории, как, находясь в доме инвалидов на Украине, они ночами устраивали кошмары и пугали персонал, что будто к ним проникли бандиты. От высказанного он светился глазами. В это время он забывался и чувствовал себя человеком, как все. Васютка дурачился в карты. Набивал руку в дурачка да в Акулину. Мухлевал, ребятня старалась не замечать, пускай торжествует, раз ему от этого легче. Сама Матрёна была грубой и изработанной женщиной, малоразговорчивой. Работала она извозчиком, возила на лошади хлеб. Придя домой, она бросит булки хлеба на стол, и сама валится спать. По хозяйству домовничала дочь, хлопотала за мать. Дочь Матрёны, высокая стройная девица, дикая Анютка, с длинной тугой косой, летом босоногая, управлялась в доме и в огороде. Васютка только холодно следил за ней, и тайно завидовал, её здоровью. Своими немытыми согнутыми костяшками рук раздаривал тумаки пацанам. Обделённый здоровьем, он свою обиду вымещал на мальчишках. Ночью Васютка плакал, укрывшись одеялом с головой. Плакал упрекая судьбу: «Зачем его пустили на свет».
Витька – шахтёр, был добродушный и Ванюшка питал к нему симпатию. Однажды они отправились на шахту и по дороге Витька рассказывал Ванюшке, что в шахте летом прохладно, а зимой тепло, много крыс которые жрут друг друга, колупают уголёк отбойными молотками и выдают вагонетками на гора, что воздух в шахте кислый, пахнет земной утробой, глаза слезит, а чтобы меньше глаза слезил, да нос щекотал, туда накачивают воздух, что там мёртвая тишина и что наш брат шахтер у земли в залоге, на откупе перед богом. Придя на шахту, Витька зашёл в раскомандировку. Ванюшка остался его ждать на шахтном дворе.
На небольшом пригорке, сняв сапоги и расстелив портянки, седел, греясь на солнышке, военнопленный немец. Увидев Ванюшку, он поманил его пальцем к себе. Подошедшего Ванюшку упитанный немец подтянул ближе к себе и стал гладить по голове. Порывшись в карманах серого мундира, он достал алюминиевую пуговицу, на которой орёл горделиво смотрел с раскрытыми крыльями, и отдал Ванюшке.
– Матка е-е? – спросил немец. Ванюшка подтвердил, мотая головой.
– Яйко, млеко нато кушеть!
И он потрогал исхудавшую шею Ванюшки. Подошёл Витька и они пошли с шахтного двора. Немец кричал в след.
– Корошо кушеть, кушеть нато!
– Чё, немчик тебе там дал? Дай гляну.
Ванюшка протянул Витьке подаренную пуговицу.
– О, хэ-хэ-хэ, орёлик, отлетался, подбили тебя голубок. Сидит портянки сушит, а мой батя где-то косточки сушит. Раскудахтался петушок.
– Да этот дяденька, наверно не летал. – Ванюшка забрал пуговицу у Витьки.
Пуговица для Ванюшки была не безделушка, а посланница другой страны. Страны не фашистского марша, а просто людей.
Как-то отмечали Витькин день рождения. Пировали всем жилищем, попели песни, поплясали. Потом пьяные, Витька с Настасьей улеглись в постель и укрывшись одеялом с головой, стали делать третьего ребёнка. Делали это так, что только скрип кровати стоял. Генка на скрип вертел головой, но мать, его голову отворачивала. Но Генка всячески ухитрялся смотреть на тайное для него зрелище. Все жильцы, разошлись по своим углам, погасив свет. И с тех пор стали ожидать появления нового жильца. А он не заставил себя долго ждать и через девять месяцев заявил о себе. А Витька, как отец – не получился, не готов он был к такому делу, и Настасья к нему охладела. Такой поворот событий Витька воспринял по-своему. Он расценил, что его использовали. Потолкавшись, некоторое время, Витька оставил пустой угол, и вместе с матерью исчез.
* * *
Охотно ходил Ванюшка с матерью в магазин к Богдану Зарубе. Там пахло яблоками, которые хранились в деревянных ящиках пересыпанные древесной стружкой, и было оживлённо. Мать Ванюшке покупала грецких орехов, которые дома Ванюшка колол утюгом и лакомился ядрышками. Продавец Заруба был живой, любезно обслуживал, и покупателей никогда не обсчитывал, не обвешивал. Поговорками да прибаутками он завлекал народ, был скорый на язык: «Захотьте, захотьте люди добри, смачно купите, ще добрйше будете». Националист Заруба мужик с хозяйской жилкой, учуял ноздрями, что в этом диком крае можно поживиться, урвать, и под себя кое-что подгребчи. С настрелянным глазом он подбирал ключики к местным властям. Кого водочкой попотчует, кому в лапу сунет, где словцом ловко сорудует. И хозяйка его была нацелена хлебом – солю на нужных людей. Так и обеспечил он себе путёвочку для чёрной, тайной норки. А норкой у него была замаскированная яма. Приспособился он взламывать свой магазин руками подельников. Ограбят, а товар в потайную яму, потом награбленное сбывал через своих же лиц на базаре. Расчётлив был Заруба: - «У хищного правителя мъясо-то из зубив видирати треба. Вид москалив милости не дождэшся». Раскидывал он про себя. Депортированный с западной Украины он в другую жизнь вживался по-своему. Взращённый на западных порядках, он с холодком сморкается на здешние законы. В душе он презирал местный уклад и не прочь расшатать чуждые ему устои.