* * *
В торце землянки «бабьего гнезда» жили старушка со старичком. Они держали коровку, и там всегда пахло молоком. По выходным дням и по праздникам к ним приезжала из города хорошенькая дочь, учительница. Привозил её на мотоцикле «Харлей» послушный муж. У них был глухо огороженный двор с пристройками.
В тёплое октябрьское воскресенье, прохаживаясь, учительница увидела у бегавшего Генки на груди крестик. Она кинулась сорвать крестик, но Генка увернулся и убежал. Тогда угодливые мальчишки, поймав, подвели его за руки к учительнице, та при всех зло сорвала с груди Генки крестик и со словами:
– Жертвы религиозного опиума! – зашвырнула его в заросли.
Генка не побежал, он сел на землю. Все от него отвернулись и разошлись. Генка свернулся в комочек и продолжал сидеть, не понимая, что произошло. Ванюшке было жалко Генку. Если до этого Ванюшка красоту воспринимал как доброту, то теперь красивая учительница заронила в нём сомнение, что красивые люди – всегда ли хорошие люди. На глазах Ванюшки произошло разрушение гармонии. Воинственная учительница с заострённым от злобы лицом уже не была красивой. Ванюшка стал мучиться: «Как-то не так всё. Эти взрослые, какие они злые, как они всё делают плохо, хотят, чтобы всё было без радости, без солнышка».
А жертвой была сама учительница, она обнажила уродливость не только свою, но и уродливость идеологии, жертвой которой и стала.
* * *
К зиме, тихо подкралась болезнь к Ванюшке, повязала слабостью и бросила в постель. Тускнеет свет в его глазах, все блекнет и исчезает. Все, умирает Ванюшка.
– Мама, мне больно, я не хочу умирать.
Рука безжизненно повисла с кровати. Ванюшка впал в беспамятство. Катерина в страхе стала молить бога.
– Господи! Возьми лучше мою жизнь. Оставь мне сына. Христа ради прошу тебя. Оставь мальчика родимого. – Всю ночь Катерина не смыкала глаз, сидела, отмаливала у смерти сына.
– Прости меня, сынок, за все мои прегрешения перед тобой, – уливалась она слезами.
Целых два дня и две ночи лежал безжизненно Ванюшка. А утром третьего дня он открыл глаза. И свет оживил его. Стайка красногрудых снегирей вспыхнула гроздьями рябины на снегу. Они явили Ванюшке радость. Пробудили в нём новые силы к жизни.
Как человек ни невежественен к себе, к своим собратьям, ко всему живому, жизнь все равно находит силы для восхождения, проявляется незаметно, не торопясь, без острастки. В этом и состоит вся наша сложившаяся и не сложившаяся жизнь, состоит из миллионов простых и сложных судеб.
* * *
Клавдия не унималась в поисках счастья. И вот однажды пришел к ней человек. Он уверенно пришел, словно в свой дом и спокойно, уверенно ушел. Внутри ее что-то тревожило. Она мучилась вопросом: – «Откуда у него такая уверенность»? Внутренние чувства были подняты наглостью циника, утонченного пошляка. Он мучил ее всю ночь до физической боли, справляя животную страсть. «Почему она так легко доверилась этому человеку?» – глодало её внутри и душевная боль стала выше физической. Он оскорбил ее чувство, он использовал ее как вещь, взял у нее самое чистое – доверие и теплоту, сыграл на её страданиях по семейному счастью. Подавленная бесцеремонным хамством, униженная и обкраденная, она заплакала. Плакала от обиды, а больше из-за страха: «Неужели вся жизнь такая – крадут самое дорогое?».
Ей запомнился его самодовольный вид, как его широкая отвратительная спина бессовестно неторопливо исчезала за дверьми. Неужели эти уверенные хамы – хозяева жизни?
Не стала видно Клавдии. Лишь спустя время обнаружили ее повешенной в своем жилище. Сняли с петли и положили на скамейку. Лежит она спокойная, лицо умиротворенное, успокоилась навсегда. Тихо её увезли на понурой лошадке на кладбище и схоронили.
– Отыграли тебе Клавдия зори, ночи тебе отоспали, дни тебе отсветили, дожди тебя омыли, ветры тебя расчесали. Спи, Клавдия, вечным сном! - отпричитала ей Леонтьевна.
Не могла Клавдия найти приют среди людей, приютом ей теперь стала земля. Ушла её жизнь не распустившимся бутончиком в вечность.
О Клавдии Ванюшка сожалел, ему было жалко Клавдию, что зарыли доброту в землю. Он подходил к болотинке, к тому месту, где мыла его Клавдия и долго смотрел в воду. В воде ему представлялись Клавдины руки, руки заботливой матери, которые зовут, чтобы омыть его прохладной живительной водичкой и благословить его на жизнь, прожить за себя и за Клавдию.
* * *
Леонтьевна так и стоит живым маячком, одухотворяет, украшает жизнь, и эту миссию несёт уверенно, спокойно, с радостью в сердце. Нагадала Ванюшке на картах.
– Ванюшка, а Ванюшка, тебе выпадает судьба – жить не глухим, сердцем жить.
Настасье третий ребёнок дал силы упорно работать не только на производстве, но и в своём огороде. Вся ушедшая в думку, чтобы поднять детей, дать им твёрдую уверенность идти не по кривой, а прямо по жизни.
Матрёна, пока ещё у Анютки живот небольшой, собрала узлы, отмыла Васютку и велела Анютке одеться во всё новое, чтобы уехать на Украину отстраивать разрушенную войной жизнь. Помытый Васютка стал восковым, словно замер в ожидании встречи вселенского пришествия. Перед отъездом Матрёна вышла в поле и, помолившись, низко поклонилась земле, которая её приютила.
Генка – крещёный надел новый крестик и хранит его под застёгнутой рубашкой. И не спорит о Боге ни с кем. Ездит с матерью в город в церковь, и кормит там голубков – вестников мира божьего.
* * *
Жизнь «бабьего гнезда» незаметна, не броская, она не громкая и не спешная, но натруженная, она проходит по душе, оставляя след. И как бы ты не хотел, а дни настойчиво идут, отсчитывая твой век, идут упрямым беззвучным шагом. Идут и идут, равнодушно покрывая временными пластами твою незатейливую жизнь. Даже простым глазом видишь печаль и тоску «бабьего гнезда». Осиротевшее оно с болью и грустью смотрит на тебя. А таких «бабьих гнёзд», считай пол-России. В таких гнёздах стоит немой укор: «За что так»? Обреченное на прозябание «бабье гнездо» живет, словно в ожидании зова, откуда-то, и, заслышав чистый неземной голос, тут же бы снялось бы и полетело. А куда? Хоть куда! Лишь бы лететь и лететь, чтобы забыться да потеряться.
Весной всё радуется солнцу. Все радуются новой жизни. Птицы вьют новые гнёзда, кроты роют новые норы, все торопятся продлить себя в новом поколении.
Ванюшка ходит на тёплом солнышке, тщательно перешагивая лужи, чтобы не запачкать новые ботинки. Катерина, наблюдая за ним, ловит себя на мысли, что Ванюшке надо жить не только привычками людскими, а жить умом, который вложила она и природа. Быстрей бы Ванюшка понял, что не та жизнь, которая тебя ведёт, а та, которую ты ведёшь.
Весна всё пробуждает, пробуждает и мысли о жизни, и чем больше Катерина думает, тем тяжелей ей становится жить.
За окном тоскует пичуга. Катерина, слушая её, прогоняет грусть, не даёт ей овладеть сердцем: «Весенний дождичек взбрызнет, освежит землю, смотришь, и дышать легче станет. Жить надо, жить, во что бы то ни стало, но жить!»