С этого холма дубов мы вернулись в сад и наконец оказались, словно в лесу, в замыкавшей сад чаще кленов, буков, дубов и других деревьев. Мы вошли в тень, и вряд ли были где-нибудь громче, чем здесь, возгласы радости и птичий щебет. Мы заглядывали в места, где природе пришли на помощь, чтобы сделать их еще приятнее, и Густав показывал мне скамейки, столики, площадки, где он сиживал когда-то с Наталией, где они учились, где играли детьми. Мы прошли мимо чудесно окрапленных светом и тенью стволов, по темным или светящимся песчаным дорожкам, мимо пышной зелени кустов, мимо скамеек и даже мимо источника с поворотами, которых я не заметил, снова вернулись в открытый сад в месте, противоположном тому, откуда мы вошли в лесок.
Оставив теперь слева два больших дуба и липы, мы вернулись в замок другой дорогой.
Обедали возле прекрасного зеленого холма, прямо перед домом, под полотняным навесом.
Во второй половине дня Матильда и Ойстах обсуждали, как устранить повреждения, которые в ходе времени претерпела новая мебель в южных комнатах, а также полы и отчасти старинная мебель в комнатах западных. Под вечер посетили хутор и службы.
Если в доме роз Матильда, по-женски заботясь о хозяйстве, вникала во все, что к нему относилось, то в Штерненхофе мой гостеприимец вел себя точно так же во всем, что касалось управления имением, а в этом у него было, по-видимому, больше опыта, чем у Матильды. Он входил во все помещения, осматривал скот и корм для скота, следил за хранением и переработкой продуктов хозяйства. Если такое поведение я видел в доме роз, то здесь оно было еще заметнее. В своих действиях и в услышанных мною обрывках его разговоров с Матильдой о домашних делах мой гостеприимец представал человеком, который умеет вести большое хозяйство и выполняет вытекающие отсюда обязанности с усердием, осмотрительностью и широтой взгляда, не переходя поэтому границ, за которыми начинаются дела женские. Происходило это так естественно, словно иначе и быть не могло.
От хутора мы пошли в луга и поля, которые принадлежали поместью. Наконец мы вышли за пределы имения и пошли по земле других владельцев, которых мы иной раз заставали за работой в поле и с которыми вступали иногда в разговор. И вот мы взобрались на возвышенность, откуда открывался широкий обзор. Здесь мы остановились. Первым, на что мы взглянули, был замок на зеленом холме, опоясанный кленами и садом-леском. Затем мы переводили взгляд на другие точки. Мне показали и назвали отдельные дома, разбросанные по местности и соединенные, словно зелеными цепями, линиями фруктовых деревьев, прочерчивающими здесь всю округу. Затем наши глаза перешли к самым дальним селениям, башни которых можно было увидеть отсюда. По этому поводу у меня уже было что сказать, поскольку большинство селений я знал. А уж когда мы добрались взглядом до гор, я оказался чуть ли не самым сведущим. Я постепенно разговорился, ибо меня спрашивали о разных точках, видя, что ответ у меня найдется. Я называл горы, верхушки которых можно было узнать, называл их части, определял долины, изгибы которых удавалось различить, показывал снежные поля, отмечал седловины, связывавшие или разделявшие горы или целые горные цепи, и старался пояснить, где именно расположены были знакомые горные поселки или жили знакомые семьи. Наталия, стоя рядом со мной, слушала очень внимательно и даже задавала вопросы.
Когда солнце зашло и вершины высокогорья погасли, мы вернулись в замок.
Ужинали в столовой.
Так проходили у нас дни в дружеском общении и веселых, подчас поучительных разговорах.
Наконец пришло время нашего отъезда. Коляска была запряжена ранним утром. Матильда и Наталия встали, чтобы проводить нас. Мой гостеприимец простился с Матильдой и Наталией, попрощались Ойстах и Густав, и я тоже счел нужным сказать Матильде несколько слов благодарности за радушный прием. Она любезно ответила и пригласила меня приезжать. Даже Наталии я сказал какие-то прощальные слова, на которые она тихо ответила.
Когда она стояла передо мной, я снова, как и при первом взгляде на нее, подумал и понял, что человек — все же высший предмет для искусства рисования, такой милой прелестью запали ее чистые глаза, ее прекрасные черты в душу смотревшего.
Мы сели в коляску, съехали с зеленого холма, свернули на север и поздно ночью прибыли в дом роз.
Оставался я в этом доме уже недолго, ибо мне больше нельзя было терять время. Я собрал свои вещи, написал на чемоданах и ящиках, куда их доставить, обошел всех, с кем полагал нужным проститься, поблагодарил своего гостеприимца за всю его доброту и любезность, пообещал снова приехать и в один прекрасный день пошел по холму вниз. Поскольку случилось это в такое время, когда Густав был свободен, он и Ойстах прошли со мной час пути.