Из столярной мастерской мы прошли в квартиру садовника, где дама немного поболтала со стариками.
Затем мы направились в теплицу, к ананасам и кактусам, и в сад.
Все места дама, казалось, отлично знала. Она с любопытством смотрела туда, где надеялась найти какие-то определенные цветы, осматривала знакомые приспособления и даже заглядывала в кусты, в которых еще могло оказаться птичье гнездо. Везде, где что-либо изменилось с прежних времен, она это замечала и спрашивала о причине. Так мы прошли через весь сад к большой вишне с видом на поля. Там она еще поговорила с моим гостеприимцем об урожае и о делах соседей.
Наталия говорила крайне мало.
Вернувшись домой, мы, поскольку близилось время обеда, разошлись но своим комнатам. Еще раньше мой гостеприимец сказал мне, чтобы я не переодевался к обеду: в его доме это не принято даже при незнакомых гостях, и я только бы обратил на себя внимание.
Я поблагодарил его за предупреждение.
Когда колокол пробил двенадцать и я спустился в столовую, я застал там все общество и впрямь непереодетым. Мой гостеприимец был в своей повседневной одежде, и на женщинах было то же платье, что и во время прогулки. Густав и я были в своем обычном виде.
Во главе стола стоял большой стул, а перед ним на столе стопка тарелок. По совершении немой молитвы мой гостеприимец подвел даму к этому стулу, который она тотчас и заняла. Слева от нее сел мой гостеприимец, справа — я, рядом с ним села Наталия, а рядом с ней Густав. От меня не ускользнуло, что даму, в отличие от прочих гостей, хозяин дома подвел к тому месту с тарелками, которое в доме моих родителей занимала и на котором раскладывала пищу моя мать. Но так было здесь, по-видимому, заведено, ибо дама действительно стала тотчас же разливать суп по тарелкам, которые затем разнесла молоденькая служанка. Мне стало от этого очень уютно. У меня было такое чувство, будто этого-то до сих пор и недоставало. В доме появилось подобие семьи, а именно это ощущение делало жилье моих родителей таким для меня приятным и милым.
Обед был таким же простым, как и в другие дни, проведенные мною в доме роз.
После обеда появилась большая корзинка, которую внесла Арабелла, служанка Матильды, — когда она выходила из кареты, я уже ушел. Кроме корзинки, принесен был пакет в серой бумаге, перевязанный красивыми шнурами, каковой положили на два стоявших у стены кресла. В корзине находились подарки, привезенные домочадцам Матильдой и теперь извлеченные. Я понял, что такая раздача подарков вошла в обычай и происходила уже не раз. Вошла челядь, и каждый получил что-нибудь подходящее, будь то черный шелковый платок для девушки, или передник, или материя на платье, будь то серебряные жилетные пуговицы для мужчины, или блестящая пряжка на шляпную ленту, или изящный кошелек. Садовник получил что-то завернутое в фольгу. Полагаю, что это был какой-то особый сорт нюхательного табака.
Когда все было роздано, когда все учтивейше поблагодарили и удалились, Матильда указала на все еще лежавший на кресле пакет и сказала:
— Густав, подойди ко мне.
Юноша встал и, обойдя стол, подошел и ней. Она ласково взяла его за руку и сказала:
— То, что здесь лежит, твое. Ты давно меня об этом просил, и я долго тебе отказывала, потому что для тебя это было рано. Это сочинения Гёте. Они — твоя собственность. Многое здесь — для старшего, даже для самого зрелого возраста. Ты сам не сумеешь выбрать, за какую из этих книг взяться сейчас, а какую отложить на будущее. Ко всем благодеяниям, тебе оказанным, твой приемный отец прибавит еще одно: он сделает для тебя этот выбор, и ты будешь слушаться его в этих делах так же, как слушался до сих пор.
— Конечно, милая матушка, буду, конечно, — сказал Густав.
— Книги эти не новые и не в красивых переплетах, как ты, может быть, того ожидал, — продолжала она. — Это те самые книги Гёте, которые я столько раз с радостью и болью читала и в ночные, и в дневные часы, находя в этом утешение и успокоение. Я дарю тебе свои книги Гёте. Я подумала, что они будут тебе милее, если ты кроме содержания найдешь в них и след руки твоей матери, а не только руки переплетчика и печатника.
— Милее, гораздо милее, дорогая матушка, — отвечал Густав. — Я ведь знаю эти книги в переплетах из тонкой коричневой кожи, с тонкими золочеными узорами на корешках и изящными буквами в этих узорах, книги, за которыми я так часто тебя видел, отчего и не раз просил подарить мне такие же.