Вскоре мы отправились в гости в Штерненхоф. На этот раз кроме Ойстаха поехал и Густав. Серых запрягли в большую коляску, чем та, на которой мы ездили в плоскогорье, и мы покатили по холму вниз. Стояло очень раннее утро, до восхода солнца было еще далеко. По главной дороге мы поехали в сторону Рорберга и наконец стали подниматься на взгорье у Алицкого леса. Когда лошади медленно взяли в гору, мой гостеприимец сказал:
— Возможно, что в прошлом году вы увидели на этом месте Матильду и Наталию. Когда они приехали ко мне к цветению роз и я рассказал им о вас, о вашем пребывании у меня и о вашем отбытии в утро их приезда, они сказали мне, что встретили на Алицком взгорье какого-то путника, похожего на того, кого я им описал.
Мне стало совершенно ясно, что две дамы, встреченные мною в то утро на этом месте, были действительно Матильда и Наталия. Теперь у меня перед глазами отчетливо возникли те же дорожные шляпы, что были на них и на этот раз, вспомнились также карета и гнедые лошади. Вот почему, стало быть, мне всегда казалось, что Наталию я уже видел однажды. Я ведь даже подумал тогда, что человеческое лицо — самый благородный предмет для искусства рисования, но как человек неловкий, лучше разбирающийся в тех своих впечатлениях, что не связаны с людьми, я не удержал этот образ в своем воображении. Я сказал своему гостеприимцу, что своим замечанием он оказал помощь моей памяти, что теперь я все отчетливо вспоминаю, что на этом подъеме мне встретились Матильда и Наталия и что, когда их карета медленно съезжала с горы, я посмотрел им вслед.
— Так я и подумал тогда, — ответил он.
Но подумал я и еще кое о чем, отчего покраснел. Значит, мой гостеприимец говорил обо мне с дамами и даже описал им меня. Значит, он отнесся ко мне с участием. Это меня обрадовало.
Когда мы взобрались на гору, мой гостеприимец велел остановиться у одного просвета в придорожных кустах, встал в коляске и попросил меня последовать его примеру. Он сказал, что с этого места можно оглядеть принадлежащий к Асперхофу участок Алицкого леса. Отмечая различия в окраске леса, вызванные смешением буков и елей, светом и тенью и другими особенностями, он указал мне пальцем границы этого поместья. Когда я это более или менее усвоил и тоже пальцем приблизительно указал ему те места леса, где я уже побывал, мы сели и поехали дальше.
Тогда я первый раз услышал из его уст название Асперхоф как обозначение его поместья.
Немного проехав, мы свернули с уходящего на восток главного шоссе на обычную соединяющую дорогу, на юг. Мы, стало быть, приближались к горам.
В полдень, чтобы подкрепиться и дать отдохнуть лошадям, об уходе за которыми мой гостеприимец очень заботился, мы на довольно долгое время остановились на уединенном постоялом дворе, и лишь вечером, уже в густых сумерках, мой гостеприимец показал мне очертания Штерненхофа. Я уже дважды бывал в этих местах, помнил даже в общем это здание и точно знал, что у подножия холма, на котором оно стоит, росли прекрасные клены. Но у меня никогда прежде не было причин о том задумываться.
Мы подъехали при свете звезд к знакомым кленам, миновали подворотню и остановились во дворе. В нем стояли четыре высоких дерева, по характерным очертаниям которых на фоне темного ночного неба я понял, что это клены. Посреди деревьев журчал фонтан. На шум вкатившейся в глухую подворотню коляски выбежали слуги со свечами, чтобы помочь нам выйти из нее. Затем во дворе появились и Матильда с Наталией, чтобы нас встретить. Они провели нас по лестнице в вестибюль, и оттуда нас развели по комнатам.