И опять кто-то из толпы спросил:
— Почем хлеб будут брать?
— Об этом разъяснят вам господа заготовители, — ответил урядник, кивая на трех горожан. — Не беспокойтесь: обиды от них не будет… Цена будет разная… смотря какой хлеб…
Сеня Семиколенный злобно крикнул:
— А ежели у меня нет его… хлеба-то?
Вслед за ним прогудел хриповатый голос Афони:
— Скоро сами с голоду передохнем!
Вслед за Афоней вразноголосицу закричали другие мужики:
— Какой у нас хлеб?
— Давно ли пятьсот пудов забрали!
— Уморить, что ли, хотите?
— А тыщу пудов брали… куда девали?
— Сами голодаем!
— Нет у нас хлеба…
Лицо урядника налилось кровью. Глаза сделались круглыми, усы ощетинились.
Взмахнув нагайкой и покрывая голосом галдеж мужиков, он взревел:
— Цыц, сукины дети!.. Горячих захотели?! Запорю!..
Галдеж оборвался.
Взмахивая нагайкой, урядник кричал:
— Думаете, забыл ваши большевистские плутни? Не забыл!.. Все помню… Укрыватели, сукины дети!.. Запорю!..
Он помолчал и, окинув глазами толпу, начальственно рявкнул:
— Ну?! Расходись!.. Разговоры кончены… Не позднее завтрашнего полдня сдать заготовителям: тысячу пудов зерна… пятьдесят голов рогатого скота… три сотни домашней птицы… Идите, приступайте к делу… Живо! Сопротивляющихся буду пороть, как Сидоровых коз…
Взмахнув нагайкой, он круто повернулся и пошел в дом. За ним ушли и горожане. Оставшийся на крылечке староста принялся уговаривать мужиков:
— Сдавать надо, братаны… Что поделаешь?.. Требуется!.. Сдавайте уж… без греха… Для казны ведь… Не сердите начальство… Сдавайте…
Мужики кряхтели, кашляли и, робко оглядываясь, кидали старосте:
— Да ведь нету, Филипп Кузьмич… хлеба-то…
— Сам знаешь, Филипп Кузьмич… много ли собрали нынче…
— Разорены которые, Филипп Кузьмич…
Староста разводил руками:
— Знаю, братаны, знаю… Что же делать-то? Куда деваться? Самому мне не легко… Ну, все ж таки сдавать буду… Помочь надо казне… Дело такое подошло…
Толпа стала понемногу расходиться.
Сеня Семиколенный еще раз злобно крикнул от калитки, через которую выходили уже на улицу:
— Где ж его взять-то?.. Черти толстопузые!..
Не обращая внимания на его крик, Валежников провожал мужиков и приговаривал:
— Сдавайте, братаны… без греха… Сдавайте…
Не прошло и часу, как заготовители, в сопровождении стражников, тремя партиями пошли по деревне. Обходили избы и объявляли бабам и старикам: какой двор сколько и чего должен сдать в казну.
Точно по уговору, бабы везде одно твердили:
— Ладно… ужо придет сам-то… скажу.
— Ужо… хозяину передам…
Уходя, стражники говорили угрожающе:
— К завтрашнему полдню, чтобы все сдать… Так и хозяину передайте… А то худо будет… Потом не пеняйте…
Бабы молчали.
В этот день сдали по пятьдесят пудов ржи и овса Валежников, Гуков и Оводов.
К вечеру деревня опустела. Напряженно притаилась. Даже собаки редко тявкали.
В сумерках бабка Настасья приметила бежавшую по деревне Параську, кликнула в ограду, молча провела в пригон и только там сказала ей полушепотом:
— Ох, Парасинька… касатка моя… Навалилась на нас беда… навалилась…
— Чую, бабушка Настасья, чую, — так же полушепотом заговорила Параська. — Весь день ищу отца… Потеряли его с мамкой.
— Постой, не убивайся, касатка, — перебила ее бабка Настасья. — Отца твоего видела утром… К Панфилу пошел, к дегтярнику… Может, с Панфилом и спрятались куда… Не убивайся… Наши тоже прячутся…
— Что делать-то, бабушка Настасья? — взволнованно спросила Параська. — Что делать? Как бы стрелять не начали стражники-то… Страшно, бабушка!.. Или бить начнут…
— Ничего… не бойся, касатка… Переживем…
Бабка Настасья обвела глазами большой пригон, по которому разбрелись в густеющих сумерках лошади, коровы и овцы; прислушалась к вечерней тишине и, убедившись, что, кроме хрумканья скотины, ничего не слышно, сказала Параське:
— Беги, касатка, к Маркеловой кузне… Постучись тихонько… Там прячутся Демьян наш и дед Степан. Скажи им: как только угомонится деревня на сон… чтобы бежали домой… Надо скотину прятать. Хлеб-то не упрячешь теперь… Пусть гонят скотину в лес… Беспременно чтобы гнали… Так и скажи, Парася: бабка Настасья, мол, приказывает… Идите, мол, домой… скотину прячьте…