Предстоит очередная выматывающая беседа с завом, и Даша знает о чем: Людочка сообщила. Остановила в коридоре и зашептала, испуганно округлив глаза:
— Сергей Сергеевич против того, чтобы Ерофеев ехал на Белое море, у него даже бумага составлена…
— Какая бумага? Почему он против?
— Потому что Ерофеев не ходит на его лекции.
Пропади ты пропадом, дурак ненасытный, дались тебе эти лекции! Надо теперь объясняться: Володя на Белом просто необходим, а тут еще Персина свалилась на голову. Как убедить зава не мучить ребят, как уберечься от ответной мутной волны его демагогии? "А колхоз — это наказание, что ли? У нас всякий труд почетен, и Ерофеев в колхозе нужен не меньше, а уж всякие там шуры-муры вашей двоечницы Персиной… Избавьте, пожалуйста…" Даша тяжело поднимается со стула и плетется к заву.
6
И еще день позади — неудачный, как всегда, когда сталкиваешься со службой быта.
Даша знала — юбку от купленного в комиссионке костюма надо укоротить, Галину кофту, наоборот, удлинить. А раз то и другое вязаное, придется дело иметь с "Трикотажницей". Тянула, откладывала сколько могла, но вот зима позади, весна на дворе, больше откладывать невозможно, совсем носить нечего.
Заранее раздражаясь, Даша уложила вещи в здоровую сумку, потащила через всю Москву к Никитским воротам (рядом с домом пункт почему-то закрыли, недостаточные, видно, были очереди). Ехала злая, несчастная, боялась: а вдруг и этот закрыт или открыт, да не примут вещи? Никто ведь не знает, что берет "Трикотажница", а что нет. "Мы этого не делаем…" — знакомая безнадежная формула, вмещающая в себя все.
Лекция начиналась в двенадцать. Даша прибыла к Никитским без десяти одиннадцать, к открытию. К счастью, она была только третьей, неизвестно, правда, что таилось в глубоких сумках у тех двоих, предыдущих. Стараясь не волноваться (на двери висел огромный замок), не думать — а вдруг та, от которой Даша сейчас зависит, опоздает, заболеет, уедет на таинственную фабрику (сколько раз нарывалась на записку, наспех накарябанную карандашом), она стояла и тоскливо ждала.
Приемщица пришла, опоздав ненамного, но пришла, уже недовольная, дверь за собой плотно закрыла, заставив ждать на морозе, правда, несильном. Все молчали, не возмущались, боялись приемщицу раздражить. Так прошло еще десять минут. Даша изо всех сил старалась оставаться спокойной, но сердце больно стучало, пальцы скрючило от холода и волнения.
Двадцать минут двенадцатого, до Моховой идти минут десять, не меньше, да еще раздеться, подняться в аудиторию… Наконец их пустили.
— Что у вас? — это уже к ней, хмуро, не поднимая взора.
Даша торопливо вынула кофту.
— Удлините, пожалуйста. Сиреневым, если можно, как кантик.
— Какой еще кантик? — Дашина наивность просто из себя выводила. — Вообще нету шерсти. Сиреневым!.. В том квартале звоните…
— А юбку можно укоротить? — падая духом, спросила Даша. В голосе невесть откуда просящие тонкие нотки.
— Показывайте, — бросили ей в ответ.
Даша выложила на прилавок юбку. Приемщица растянула на пальцах ажурную вязку, подняла на бестолковую клиентку обведенные черным глаза.
— Акрил не берем, вы что, не знаете? (Да откуда же знать Даше?) — И вязка ручная.
"Торчит тут со своей папочкой, ничего в жизни не понимает, — злилась на Дашу приемщица. — Такие-то как живут, вообще непонятно, интеллигенция… Взять, что ли, ее тряпки? Ну, будет очень просить, возьму…"
— Почему ручная? — сделала попытку оказать хоть какое-то сопротивление Даша. — Фабричное производство, Италия.
— Не знаю, у них, может, есть такие машины, а у нас нету. Поезжайте на фабрику, там спросите.
— А где это?
— Измайловский парк, Ткацкая, сорок шесть.
Нет, все-таки в сфере обслуживания работают у нас садисты: поезжайте, значит, на другой конец города, постойте еще в одной очереди, попросите, уговорите… Киньте на какую-то юбку два дня жизни, кучу нервных клеток, наступите на горло собственному достоинству, самолюбию, тогда возьмут, машина откуда-то тогда появится. Можно, наверное, уговорить и приемщицу, но ни сил, ни желания, ни времени не было.
Оскорбленная Даша почти бежала по улице с такой же набитой сумкой, а ведь так надеялась, что будет пуста! На кафедре с ненавистью сунула ее в шкаф, подумав переложила кофту в сумку поменьше — придется Гале носить такую, какая есть, а юбка — пропади она пропадом! Верх от костюма можно надевать с брюками.
Пять минут до лекции. Даша закурила — пальцы дрожали так, что никак не могла чиркнуть спичкой. Надо успокоиться, кофе выпить она уже не успеет. Скорее, скорей прогнать досаду, чувство беспомощного унижения: из-за какой-то юбки так бегать, снизить (а как же!) качество лекции. "Ты родилась королевой…" — невесело усмехается в ответ на Дашино возмущение Екатерина Ивановна. Да нет же, не королевой родилась Даша, просто нормальной, без патологии. Потому что тратить жизнь на то, чтобы купить еду, одежду или там починить обувь — это же патология! Даша жаждет потратить жизнь, отпущенную ей, совсем иначе — на то, что умеет и любит делать.