Чтоб модно одеваться, нужна уйма времени, сил? В таком случае Даша готова до конца своих дней ходить в брюках и свитерах. Чтобы вкусно поесть, надо охотиться по магазинам? В таком случае ей годится студенческая столовка. Она не хочет расходовать жизнь на быт, имеет она это право? Разве для такой позиции, со всеми негативными для Даши последствиями, нужно родиться ни больше ни меньше как королевой? Ну, значит, ею она и родилась, тем более что королева много работает и на содержании у подданных не состоит…
"Все, хватит беситься. Вставай и иди читать лекцию. И попробуй только прочесть ее плохо", — приказывает себе Даша. И она встает и идет в аудиторию. Это тебе не пункт проката, не "Трикотажница": здесь Даша на своем месте, здесь она сильна и умна.
Эти шалопаи студенты совсем ошалели: весна, ничего не делают, с ума посходили. Каждый год одно и то же, каждый год на факультете к весне — как к сражению. Деканат по этажам навешивает приказы: за прогулы то-то и то-то — выговор, лишение стипендии, изгнание из храма науки навеки, казнь без права помилования. А все одно — и пропуски, и нет конспектов, блестят глаза, летят записочки, и даже на Дашиных популярных лекциях верхние ряды пустуют.
Но к экспедиции готовятся истово. Потому что экспедиция — это настоящее дело, пусть временная, да независимость. Про нее одну говорится теперь после лекций. Даша слушает, улыбается: они и представить не могут, какая их ждет гармония! Север… Светлые задумчивые ночи, гладь неподвижных озер, оранжевый костер в ночи, неторопливый окающий говор — что там юг с его шумной яркостью!
Галины друзья, как ни странно, не подвели: неожиданно позвонил Сергей и велел срочно приезжать за канами. Поехали Петро с Ронкиным, еле-еле приволокли два огромных котла, бухнули прямо в кабинет зава, на новый пушистый ковер: "Склада же нет!" Сергеич завопил, замахал руками, но комнату выделил тут же: на его любимом ковре — прокопченные котлы подозрительной какой-то конструкции и размеров невероятных!
Дали комнату, и она стала бурно наполняться вещами. Ребята как одержимые тащат и тащат — спальники, фонари, чашки, ложки, кто-то принес томик Пушкина, а к нему старую, военных времен керосинку.
— Дарья Сергеевна, так же-ш нельзя! — беспомощно басит Петро. — Нет, как хотите, а комнату я запру! Братцы, принимаю по пятницам, от шести до семи, принимаю и все записываю. Пушкина, щоб не дичали, оставим, матрац та скаженну ту керосинку — забрать. Чей матрац?
Никто из окруживших кафедру не откликнулся.
— Ты, Петь, не шуми, — неожиданно вступается за матрац интеллектуал Ронкин. — Может, и пригодится матрасик, там, ближе к лету, посмотрим. А вот чашечки с цветочками действительно ни к чему.
— Как это ни к чему? — возражает Валечка. — Если хочешь знать, красивое очень облагораживает!
Ронкин слегка ошарашен — Валечка всегда только слушательница, — и вдруг он ей улыбается, растроганно, как ребенку. Все молчат, никто не смеется над Валечкой, никто не комментирует ее определение прекрасного. Все чувствуют, что здесь любовь, и эту любовь, не сговариваясь, берегут.
Говорят, так оно и бывает. Даша почти забыла Андрея, заставила себя забыть, и тогда-то он позвонил — рано утром, издалека, еле слышно, с перерывами и гудками.
— Даша, я последний дурак, я идиот, Даша! Мне без вас плохо, совсем плохо, слышите?
Даша кивает, хотя телефон не снабжен видео.
— Все время о вас думаю! Не переставал думать! Но я улетал-прилетал, мотался по трассе, хотел приехать и все сказать, а звонить боялся — чем дальше, тем больше… А тут авария, улетал совсем внезапно… Даша, вы меня слышите?
— Слышу.
— И я решился, не могу больше! Звоню без конца, как вырываюсь в центр, но Москва закрыта. Ничего, что так рано? Вечерами закрыта Москва! Что там у вас, гололед?
— Да нет, все течет, тает.
— Что?
— Я говорю, тает уже, тепло.
Даша наконец обрела голос.
— Уф, здорово: значит, примет Москва. А у нас зацвел миндаль, деревья такие розовые, птицы поют, невозможно спать! Дашенька, я прилетаю в пять. Заеду к вам на работу, хорошо? Позвоню снизу, говорите номер.