Я, сапогом отброшенный, бессилен.
Напрасно я погромщиков молю.
Под гогот:
«Бей жидов, спасай Россию!» —
насилует лабазник мать мою.
О, русский мой народ! —
Я знаю —
ты
по сущности интернационален.
Но часто те, чьи руки нечисты,
твоим чистейшим именем бряцали.
Я знаю доброту твоей земли.
Как подло,
что, и жилочкой не дрогнув,
антисемиты пышно нарекли
себя «Союзом русского народа»!
Мне кажется —
я — это Анна Франк,
прозрачная,
как веточка в апреле.
И я люблю.
И мне не надо фраз.
Мне надо,
чтоб друг в друга мы смотрели.
Как мало можно видеть,
обонять!
Нельзя нам листьев
и нельзя нам неба.
Но можно очень много —
это нежно
друг друга в темной комнате обнять.
Сюда идут?
Не бойся — это гулы
самой весны —
она сюда идет.
Иди ко мне.
Дай мне скорее губы.
Ломают дверь?
Нет — это ледоход...
Над Бабьим Яром шелест диких трав.
Деревья смотрят грозно,
по-судейски.
Всё молча здесь кричит,
и, шапку сняв,
я чувствую,
как медленно седею.
И сам я,
как сплошной беззвучный крик,
над тысячами тысяч погребенных.
Я —
каждый здесь расстрелянный старик.
Я —
каждый здесь расстрелянный ребенок.
Ничто во мне
про это не забудет!
«Интернационал»
пусть прогремит,
когда навеки похоронен будет
последний на земле антисемит.
Принято различать публицистическую и эстетическую стороны этого стихотворения, причем большинство замечает только первый аспект — стихотворение как поступок. Эстетически, как стих, «Бабий Яр» совершенно типичен для поэтики Евтушенко. Он опирается на скоропись и ассонансность, что подразумевает — или допускает — осознанную неотделанность строк и приблизительность рифм. «Бабий Яр» как раз относительно менее «неряшлив», что выдает более основательную работу над текстом, чем обычно.
Стихи Евтушенко провоцировали, и действительно — завязалась нешуточная полемика — не литературная, а политическая, разумеется. Всего через три дня — 24 сентября — из газеты «Литература и жизнь» прилетела первая «ответка» на «Бабий Яр», а 27 сентября — вторая. В «двустволку» были заряжены поэт Алексей Марков (1920-1992) со стихотворением «Мой ответ» и критик Дмитрий Стариков (1931-1979) со статьей «Об одном стихотворении».
Вот антисемитская отповедь Алексея Маркова:
Какой ты настоящий русский,
Когда забыл про свой народ.
Душа, что брюки, стала узкой,
Пустой, что лестничный пролет.
Забыл, как свастикою ржавой
Планету чуть не оплели.
Как за державою держава
Стирались с карты и земли.
Гудели Освенцимы стоном,
И обелисками дымы
Тянулись черным небосклоном
Все выше, выше в бездну тьмы.
Мир содрогнулся Бабьим Яром,
Но это был лишь первый яр.
Он загорелся бы пожаром,
Земной охватывая шар.
И вот тогда их поименно
На камне помянуть бы в ряд.
А сколько пало миллионов
Российских стриженых ребят.
Их имена не сдует ветром,
Не осквернит плевком пигмей.
Нет, мы не требовали метрик,
Глазастых заслонив детей.
Иль не Россия заслонила
Собою амбразуру ту?
Но хватит ворошить могилы.
Им больно, им невмоготу.
Пока топтать погосты будет
Хотя б один космополит,
Я говорю: «Я — русский, люди!»
И пепел в сердце мне стучит.
Виктор Полторацкий (1907-1982), главред «Литературы и жизни», быстро понял, что первый выстрел — выстрел Марковым — холостой, что он лишь демаскирует антисемитизм стрелка, но бьет мимо цели.
Поэтому от Дмитрия Старикова — ждали, помимо атакующего задора и зубодробительности, еще и чего-то другого — основательности и солидности, что ли, выверенности и убийственности аргументов.
И Стариков засучил рукава. Если у Маркова претензия к Евтушенко всего одна — та, что он, упрекающий русских в антисемитизме, сам еще хуже — космополит, то у Старикова — уже целый ворох претензий: разжигание угасающих национальных предрассудков, отступление от коммунистической идеологии на буржуазные позиции, а главное — неуместный акцент на еврейской и только еврейской трагедии, что умаляет роль жертвенного русского народа в борьбе с фашизмом и оскорбляет память всех погибших советских людей.
При этом Стариков бьет исподтишка по «космополиту» Евтушенко «интернационалистом» Эренбургом: