Анжела оказалась нормальной. Сварила вкусную картошку, с маслом положила, селёдку к ней порезала, лучком присыпала, налила Нине Сергеевне чаю.
- Хорошая девушка, Лёнь, - заметила Нина Сергеевна, когда они с Лёнчиком остались на кухне одни. - Держись за неё, не потеряй.
- Да лан, ба, - он неопределённо махнул рукой. - Мы так, пока встречаемся.
- Пока ты встречаешься, другой замуж позовёт, и поминай как звали.
- Ой, вот только не начинай!
Лёнчик определённо был благодушен, и Нина Сергеевна осмелела:
- Сколько можно бобылем-то ходить? Всех нормальных девок разберут.
- Не разберут. Баб в мире больше, чем мужиков.
- Ага. А потом даунов нарожаешь.
- Ба, ну не лезь ко мне в трусы, умоляю, - отрезал Лёнчик и ретировался с кухни.
Устраиваясь на ночь в своей комнате, Нина Сергеевна невольно прислушивалась к невнятным звукам любви за стенкой и загадала, чтобы Лёнчик обязательно женился на Анжеле.
Хорошая девушка.
Можно было бы предупредить её, что внук имеет склонность к алкоголю и не брезгует запрещёнными веществами — вдруг она не в курсе? В периоды трезвости Лёнчик был так хорош, что ещё в школе за ним каждая вторая бегала. Но если сказать, Анжела сразу сбежит и не сможет спасти его от пагубных пристрастий, а Нина Сергеевна ещё лелеяла отчаянную надежду, что любовь и ответственность за семью вытащат внука в нормальную жизнь.
А если и не вытащат, всё равно молодые наверняка съедут от старой бабки. И Лёнчик оставит её в покое. Переключит внимание.
Анжела оказалась слишком хорошей, а ещё приметливой. Лёнчика она раскусила спустя пару недель без Нинысергеевной помощи и бросила после первой же пощёчины.
- Я просто так! - вопил Лёнчик, мечась по квартире, когда Анжела ушла. - Просто ну чуть дотронулся! Ну чтоб голос на меня не повышала, с*ка! Чё она лезет не в своё дело?!
Узнав, что «неблагодарной твари» больше не будет, Нина Сергеевна попыталась заступиться за девушку, но после матерного потока и пары несильных оплеух, от которых она потом весь вечер «отмывалась» корвалолом, поняла (в сотый в бесконечной степени раз), что лезть не стоит. Лёнчик ушёл в запой, а Нина Сергеевна добавила в своё плотное расписание ещё кружок хора и медитации — обязательно с личным присутствием — и снова накатывала круги на автобусе, пока на город не опускалась ночь. Это бесило Лёнчика ещё больше: жрать опять нечего, вещи не постираны или затухли в стиралке, клочья пыли перекати-полем плутали по углам комнаты.
- Ёпты, ба! Я работаю! Я РАБОТАЮ, твою мать! Сколько можно шляться по этим клубам ходячих мертвецов? - встречал он её с порога, швырял об стену пакет с пельменями или фаршем. - Ты ни хрена не делаешь целый день! Ну? Мне вчера пришлось с утра носки стирать и идти в мокрых, потому что ты не включила чёртову стирку!
Нина Сергеевна мысленно отвечала, что можно было бы попросить, напомнить. За уроками — да и вообще — она иногда что-то забывала. Но несколько синяков и треснутое ребро быстро научили её молчать, когда он выговаривался. Хотя иногда и молчание не спасало, и тогда внук приближался и плотно сложенными пальцами подпихивал её в голову. Не очень сильно, он старался сдерживаться.
«Ба, ну не зли меня. Не доводи до греха. Просто постирай эти долбанные носки, мля, чтобы у меня голова не болела».
А ведь когда-то они на пару с Лёнчиком считались «грозой школы». Нина Сергеевна с ностальгией вспоминала, как ученики замирали, когда она шагала по коридору в свой кабинет, как, едва она входила в класс, даже самые буйные утихали и мечтали раствориться в пространстве. Даже Лёнчик её побаивался — пока не перерос и не подкачался. Когда он, в двадцать лет изгнанный родителями за безделье и воровство, появился на пороге её квартиры, Нина Сергеевна поняла, что не имеет моральных и физических сил запретить ему занять одну из комнат.
Так и жили.
Анжела, видимо, сильно запала в душу Лёнчику, потому что он никак не мог успокоиться, что она его бросила. Он долго крепился в отношении Нины Сергеевны и её «прогулов», но в конце концов, немного выпив, сорвался, когда она упомянула, что в их кружок хора пришёл «очень милый мужчина».