— Вернер Шрейер со мной не поздоровался!
— А вы знакомы?
Бедный Дерек, вечно он в отрубе.
— Да, Дерек, мы знакомы, мы отпахали вместе две рекламные кампании, и ты там был!
— А, ээ, да…
Опять это блеяние, он меня достал.
— Дерек, — говорю я, — это не Вернер Шрейер. Это самозванец. Это опасный маньяк.
— Да нет, — отвечает он, помедлив, — просто… ты разве не знала, что у него, ээ, болезнь Альцгеймера?
— То есть?
— Ну да, классический случай, но, ээ, единственный в своем роде, очень ранний, бедняга, в двадцать-то девять лет, можешь себе представить?
Впервые за долгие недели я что-то ощущаю, по-моему, это сочувствие, и в восторге от того, что могу испытывать хоть какое-то чувство, оборачиваюсь к его объекту, но тут же падаю с небес на землю: объект ведет «приятную беседу» с Данни Миноуг.
— Во всяком случае, его Альцгеймер явно не распространяется вон на ту чувиху.
— Может, он принимает ее за сестру?
— Дерек, ты дурак.
— Нет, дорогая. У него очень распространенный случай Альцгеймера, выборочный Альцгеймер. Некоторых людей он узнает, а других нет, смотри, дорогая, его Альцгеймер не распространяется еще и на Бритни Спирс.
— Да уж, — скрежещу я, глядя на Бритни Спирс, которая так горячо целует Вернера, что лепит ему жвачку на щеку.
Естественно, именно в этот момент Данни Миноуг выдвигает свою липомодельную задницу в нашем направлении, жеманно здоровается с Дереком, и мне хочется влепить по паре оплеух обоим, потому что Дерек отвешивает комплимент ее стрижке — какая-то кошмарная челка, свисающая до верхней губы.
— Знаешь, — отвечает она по-английски с видом знатока, — волосы у женщины — это вроде памяти о том, что ей довелось пережить.
Засим она испаряется — поболтать о ботоксе и хирургии с пожилым англичанином с подтяжкой, по-моему, он имеет какое-то отношение к рок-н-роллу 70-х.
Потом Дерек исчезает, чтобы представить директора «Самсунга» Муне Айюб, и говорит, что попозже можно будет туда пойти, но у меня никакого желания туда идти, и я проливаю бескалорийный морковный сок на Данни Миноуг, изображая смущение, и вижу, как Дерек перекидывается парой слов с Вернером Шрейером, а тот изумленно глядит на него и отрицательно качает головой, Дерека он тоже явно не узнает, хотя у них куча общих друзей в Нью-Йорке, бедный Вернер Шрейер, какой ужас этот Альцгеймер, потом я пролезаю без очереди в буфет, чтобы раздобыть себе пару шампурчиков с мероу, конечно же на меня обрушиваются потоки брани, а я возражаю, черт возьми, держите себя в руках, это все-таки мой прием. Одержав победу, я жую это революционное лакомство, мероу на шампуре, и меня посещают две мысли: во-первых, что мне осточертели приемы, где фотографов больше, чем фотографируемых, а во-вторых, до чего мне противны все эти люди, вечно сметающие подчистую все, что есть в буфете, — пускай хоть тошниловка, зато халява. А если халява, так почему бы ей не быть тошниловкой.
— Манон? Ты?
Раздраженно оборачиваюсь, сама не знаю почему, и словно обухом по голове получаю: передо мной привидение, Сисси, Сисси в платье от Гальяно из прошлогодней коллекции, и глядит на меня, как, я не знаю, ну как на третьесортную знакомую.
— Что ты тут делаешь?
Этот вопрос мы задаем друг другу абсолютно синхронно, и теперь у меня есть веская причина для раздражения. Недоверчиво улыбаюсь:
— Ты шутишь, надеюсь?
— Да нет, — отвечает она, — ты куда-то вдруг враз пропала, ну да, после закрытого показа «Суперзвезд»…
Она озабоченно хмурится и продолжает:
— …впрочем, надеюсь, ты не выкинула мое платье, я думала, ты умерла или еще что, я уж решила, что больше его не увижу, а жалко, оно мне очень нравилось, это платье, но раз уж ты здесь…
— Сисси, — перебиваю я, — ты что, издеваешься?
— Пардон, Манон, это ты издеваешься, сначала пропадаешь невесть куда с МОИМ платьем, год о тебе ни слуху ни духу, а теперь мы встречаемся в Каннах, ты отрываешься на все сто, у тебя какая-то дикая стрижка и ты еще глядишь на меня сверху вниз? И вообще, как ты сюда попала, сегодня суперзакрытый прием, тут Бритни Спирс…