– А бокс?
– Ну, боксируй пока, но больше не лезь на эстраду. Пока не лезь. Вполне возможно, что там, – Колесниченко снова ткнул пальцем в потолок, – найдут применение и этим твоим…ммм… «способностям». Но пока – никакой самодеятельности! Тем более, на эстраде!
– Никакой?
– Виктор… Иванович. У тебя есть выбор – или сотрудничать с нами, то есть, работать в качестве сотрудника серьезной структуры государственного уровня. Или сотрудничать с нами же в качестве подопытного кролика. Тебе разница ясна? Все понятно? Или разжевать?
– Да уж понятно… «Белая палата, желтый дом», так, да?
– Ну, примерно. И тесные запоры. И не только рот на замке. Так что, Виктор Иванович, у тебя сейчас все козыри на руках. Понятное дело, что про твои замашки кладоискателя, про оружие и прочие махинации мы молчим. Нет, все материалы у нас лежат, но не для шантажа – просто, если вдруг Витя Уткин внезапно душевно распереживается и угодит в клинику, ну, там нервное расстройство на фоне усталости или что-то еще, то мы сможем предъявить общественности плоды твоей деятельности и объяснить причины внезапного расстройства рассудка… Теперь понятно?
– Мда… Как было сказано в одном советском фильме… Его скоро снимут, кстати… Так вот, там шеф гестапо Мюллер говорит советскому разведчику Исаеву: «Как я Вас перевербовал? Быстренько и без всяких фокусов!» – Уткин снова криво ухмыльнулся.
– Что? У нас советское телевидение будет гестаповца показывать? Который советского разведчика вербует? Не может быть! – Колесниченко был ошарашен.
– Может-может! КГБ будет даже консультировать авторов сценария и режиссера. Но… Вы же сказали, товарищ старший лейтенант, никакой информации. Всё, я умолкаю. Вы правы, конечно… Может, утопия, может, я и заигрался… Но, думаю, Комитет – действительно на сегодня реальная «крыша».
– Не понял, что? Какая крыша?
– «Крыша» – это сленг такой, ну, прикрытие.
– Хм, возможно… Я бы назвал это – агентурное легендирование и силовое сопровождение. – Колесниченко снова поморщился от словечек Уткина.
Потом встал, давая понять, что разговор окончен. И перешел на официальщину.
– Итак, подписку я с вас, Виктор Иванович Уткин, пока брать пока не буду. Позже подпишите стандартный договор, заявление на согласие сотрудничать, оформим вас вначале на добровольных началах.
– «Сексотом» что ли? – Уткин снова осмелел и нагло улыбнулся.
– Сексотом. Негласным осведомителем. Пока вы, Виктор Иванович, несовершеннолетний, мы не имеем право с вами сотрудничать, как с гражданином, в полной мере. Но «стучать», как вы и такие, как вы, это называете, может и юный пионер. Точнее, комсомолец. В комсомол еще не вступили?
– Нет ещё, в перспективе… – Уткин снова сдулся, поняв, что шуточки кончились.
– Ну, вот. Позже будут иные условия. Выгодные для вас, Виктор Иванович, персонально.
Колесниченко немного помолчал. Потом неожиданно улыбнулся и закончил совсем уж по-родственному.
– Ты мужик, судя по всему, неглупый, так что прохиндиаду свою заканчивай, пора заниматься действительно важными делами. Государственной, я бы сказал, важности…
Одесса, год 1977, 1 января
…Сейчас, вспоминая тот разговор, Колесниченко готовился к примерно такому же варианту развития событий. Тем более, что ему предстоял разговор не просто с еще одним пришельцем из будущего – судя по досье, этот «попаданец» обладал солидным криминальным опытом и, скорее всего, криминальным прошлым. Раз сумел «построить» одесских авторитетов, которые были не простыми шаромыжниками, а серьезными ворами-«законниками». Таких людей взять просто «на арапа» не получилось бы. Значит, этот Миша Филькенштейн по кличке Филин сам наверняка вор, причем, авторитетный. И если этот Уткин, серьезный мужик, чиновник, такое вытворял – то что ждать от профессионального преступника? Наверняка, планы по ограблению Госбанка СССР, не меньше. Или что-то в подобном ключе…
Но старший лейтенант ошибся…
– Я таки очень извиняюсь, но душа моя радуется от того, шо такая серьезная контора, как Комитет, наконец-то пришла до меня у гости.
Если бы Миша Филькенштейн не выглядел, как самый обыкновенный четырнадцатилетний еврейский подросток, Колесниченко бы подумал, что с ним говорит взрослый мужик. Точнее, даже не взрослый, а старый прожженный еврейский маклер. Но перед ним стоял нескладный, голенастый, мосластый и быстро растущий, но, тем не менее, какой-то нескладный юноша. И насмешливо улыбался. Вот в его глазах как раз и можно было увидеть того самого старого еврея…