Пролог
Так слились одна с другим,
Душу так душа любила,
Что любовь число убила -
Двое сделались одним.
У. Шекспир.
- Прости, но ты сама во всем виновата. Нельзя же быть такой наивной, - презрительная усмешка искривила его красивые губы. – Вы, бабы, вообще все одинаковые – летите, как бабочки на пламя, не видите очевидного. Ты такая жалкая сейчас, что меня тошнит. Просто воротит от тебя.
Я смотрела в эти черные глаза, на эти волнистые каштановые волосы, я помнила их мягкость - странную для такого огромного мужчины; на упрямый подбородок и не понимала, - как?! Как же я могла быть настолько слепой, что не заметила этого высокомерия, презрения. Как могла подумать, что стала для него чем-то большим? Ведь вот оно – сквозит во взгляде, в каждом жесте аристократически тонких, но таких сильных пальцев, во всей его позе… Максим Смолов, Макс, – моя детская мечта, мой кошмар наяву, колдун, не брезгующий некромантией. Откинувшись на диване, он небрежно закинул ногу на ногу. Разглядывал меня, сжавшуюся на полу, словно я насекомое. Я и была для него насекомым, от которого теперь останется только оболочка – это в лучшем случае. В худшем – я умру.
Жалкая, какая же я жалкая со своей глупой любовью. В районе груди запекло, образовалась какая-то черная пылающая дыра из ужаса и боли. Паника подкатила к горлу и сдавила, лишая кислорода. Я задыхалась. Все тело покрылось липкой испариной, меня начало мелко трясти.
Макс лениво достал из кармана небольшую черную куклу, снял с галстука булавку. Это конец, мне конец! Дальше я видела все, как в замедленной съемке: вот он протыкает кукле руки и ноги, а я чувствую, как игла вонзается в мое тело. Нет, крови нет совсем – из меня уходит жизнь, мир стремительно теряет краски, становясь черно-белым, замедляется сердце. Удар, еще удар. «Вкусссно, - услышала я над ухом восторженный вздох. – Какая энергия!» Тем временем лицо Макса оставалось недвижимым, совсем чужим. Кто же это говорит тогда? Господи!
- Ма-а-акс, - заорала я до хрипоты, - прощу, не надо. Не надо.
В тот миг я понимала, что ему осталось нанести последний удар – в мое сердце. И я исчезну, как, видимо, не стало до меня и других его любовниц. Поэтому я из последних сил, на грани обморока, униженно молила его остановиться.
А потом меня сковал паралич – тела я не чувствовала совсем, не могла моргать, только дышала на удивление спокойно. Последнее, что помню – начищенный до блеска носок его дорогого ботинка у моего лица. И темнота. Но она была только началом…моргать, только дышала на удивление спокойно. Последнее, что помню – начищенный до блеска носок его дорогого ботинка у моего лица. И темнота. Но она была только началом…
Глава 1. Чужие вещи
Меня разбудил запах маминых блинчиков и свежесваренного кофе. Он был таким теплым и родным, что улыбаться я начала еще во сне, выныривая из сладкого забытья и потягиваясь. Как же я обожала это секундное ощущение восторженного детского счастья! Оно меня редко настигало. Только летом, когда за окном слышится утренний щебет птиц, а на душе удивительно спокойно и радостно просто потому, что ты живешь. Вот сейчас открою глаза, не умытая и не причесанная прошлепаю босыми ногами на кухню и обниму маму.
- Марина, пора вставать, - позвала мама. – Тебе еще Петру Михалычу книги относить.
Пока я, глупо улыбаясь, пялилась в потолок, она уже сама пришла в мою спальню.
- Вставай, лежебока, -улыбаясь, потрепала меня по спутанным со сна волосам.
Мама у меня красавица, самая красивая ведьма Рацции. Но верховная нашего ковена ценит ее, конечно, не за красивые глаза. Мама умеет все: и грозу призвать, и бурю, и, наоборот, укрыть от непогоды, и вылечить – универсал, таких единицы в мире. А уж в нашем Уплавске и вовсе нет. Возраст ее совсем не испортил. Да, у нее полностью седая голова, но такого цвета юные и не очень модницы добиваются теперь в самых дорогих салонах красоты. А у нее все свое, родное. Вон как отливают сталью забранные в аккуратный пучок длинные пряди. Мама говорит, что от природы волосы у нее каштановые были, но потом побелели. И сколько бы я не допытывалась, от чего, она упрямо молчит. Морщинок почти нет, только в уголках зеленых глаз скопились лучиками – память об улыбках, на которые мама всегда была очень щедрой.