Колдуны могут подчинять реальность, лепить из нее, что хочешь, и очень ценят этот дар. А мы берем у природы излишки энергии – той, например, что высвобождается, когда идет гроза, валит пушистыми хлопьями снег или буянит ветер. Да в травах и зельях лучше ведьмы никто не разберется.
А заговоры, которыми Петр Михайлович, со мной поделился, ведьме необходимы, чтобы пройти обряд – на инициации нам запрещено использовать силу, совсем. Брать у природы целые сутки мы ничего не можем – даже травинку сорвать нельзя, не говоря уже об энергии стихий. В эти сутки проходят у ведьмы самые страшные испытания: говорят, иные оказываются в лесу, полном чудовищ, другие выживают в пустыне без капли воды или, потеряв время, идут по дороге, которой нет конца. Используешь ведьмовскую силу в эти сутки – выживешь, но навсегда ее лишишься. Такой участи и врагу не пожелаешь, это ведь словно инвалидом жить. А защититься можно только словом. Казалось бы, столько ведьм инициированных – что, заговоры выучить нельзя, уж ведьма-то наверняка их на всю жизнь после инициации запомнит? Можно, конечно. Вот только работать они не будут.
Для защиты колдун должен словом священным добровольно поделиться. Так что каждый раз заговоры приходится учить заново, и у каждого колдуна они особенные – и чтобы кровь остановить или восстановить, и чтобы боль унять, и чтобы уберечься от лихих людей. Обычно после инициации ведьмы редко ими пользуются, - уж не знаю, почему. Видать, осадочек остается, а может, с колдовской силой не хотят иметь дела. До моей инициации осталось всего два дня. Потом сутки – и я взрослая ведьма.
Мама мне никогда не рассказывала о своей инициации. Знаю только, что помог ей молодой колдун, который и был моим отцом. Я его ни разу не видела, да и не горела желанием. Когда маленькой была, конечно, спрашивала ее, где мой папа и когда к нам придет. В школе ведь у всех подруг были отцы, хотя они и не ведьмы, конечно. Мама лишь поджимала губы и молчала или пыталась отвлечь меня чем-нибудь. Потом я выросла и поняла, что если человеку кто-то нужен, он сделает все, чтобы быть рядом. А не нужен – так насильно мил не будешь, даже если ты плоть от плоти. Без отца я не скучала и маму о нем больше не допытывала.
«Интересно, какой будет моя инициация, выдержу или нет», - размышляла я, подходя к трехэтажному кирпичному особняку за красивой кованой оградой. На Сиреневой все дома добротные, потому что живут здесь в основном состоятельные люди. А у нас, на Холмистой, народ разный – есть и приличные дома, даже очень, а есть избушки-завалюшки.
Страха перед обрядом у меня не было – какая-то непробиваемая уверенность, что все будет хорошо. Да и ведьма я хоть и начинающая, но довольно умелая – мама меня всему обучила. В общем, как говорится, не я первая, не я последняя. Прорвусь.
Позвонив в домофон, я беззаботно улыбнулась в видеокамеру.
- Ааа, Мариночка, - раздался приглушенный голос Петра Михайловича, - заходи, хорошая моя. Я уже жду тебя.
Лязгнул автоматический замок, и дверь мягко открылась. За нею вилась к дому аккуратная гравийная дорожка, вокруг которой то тут, то там были натыканы клумбы с цветами. Ну, просто сельская идиллия, а не дом колдуна. Старший Смолов, надо сказать, вообще не походил на колдуна – приземистый, сутулый дядька с крупным красным носом и хитринкой в карих глазах. В вечном камуфляжном костюме. Такой больше напоминает отставного вояку, который, прохлаждаясь на пенсии, потягивает вечерами у телевизора холодненькое пивко.
Летом все дни он ковырялся на огороде, который разбил на заднем дворе. Кряхтел, сопел, но собственноручно полол грядки с морковкой, пасынковал помидоры – их у него была тьма тьмущая, тяпал траву. И отчего только мама считала его опасным? Обычный дедок.
В этот раз в огороде я Петра Михайловича не застала. Обошла дом, бросив взгляд на аккуратные грядки, и протопала к заднему крыльцу. Дверь была открытой. Видимо, старик только недавно оторвался от любимой работы и зашел домой.