— То, что мы встретились сегодня, — не случайность, Милли.
Ага, вот он момент, когда мне сейчас чем-то треснут по голове.
— Помнишь, я говорил, что много путешествую по работе?
Я киваю.
— Ну, я как бы лечу людей.
— Ты что, Бог?
Он смеется.
— Вроде того.
Некоторое время он просто смотрит на меня. Не отводя глаз, словно проникает прямо в душу. Это должно вызывать неловкость, но не вызывает.
— Я хочу тебе помочь.
Так вот в чем дело. Он не большой злой дьявол; он добрый самаритянин с комплексом спасителя. Нет уж, спасибо.
Ком в горле давит, вызывая тошноту.
— Спасибо, но я не нуждаюсь в жалости.
Любой мог бы держать кружку с этим «церемониальным» дерьмом; я не имею значения в этом уравнении. Почему я вообще подумала иначе? Он просто какой-то парень, ставящий галочку в квадратике доброго дела. Я встаю, чтобы уйти, но он хватает меня за руку.
— Подожди, куда ты?
— Туда, где я смогу сделать то, что запланировала.
Слова звучат уверенно, но внутри я сомневаюсь. Вырываю руку, хватаю деревянную коробку с мамиными картами таро и направляюсь к двери.
— Милли.
Тон Зейна серьезен. Авторитетен. Как будто он говорит: «Не смей уходить».
Моя рука зависает над ручкой, может быть, потому, что маленькая часть меня надеется на спасение, другая часть знает, что этого не произойдет, а третья не позволит моему телу уйти, не услышав, что он скажет.
— Я знаю, что ты собиралась сделать сегодня. И не вмешивался, чтобы лишить тебя свободы выбора, но это колоссальная трата жизни. Спроси себя об этом. Если бы ты действительно хотела покончить с собой, то почему до сих пор жива?
Не то чтобы у меня не было сомнений в голове, когда я планировала умереть. Мне кажется, никто не может быть на сто процентов уверен, когда планирует такое. Но я знаю одно: с тех пор, как я начала чувствовать этот ужасный, зашкаливающий спектр эмоций, ничего не изменилось. С тех пор, как узнала правду о своей маме.
— Поверь мне, когда я говорю, что все станет лучше. — Его голос звучит ближе. — Твоя душа достойна спасения.
Внезапно его рука оказывается на моей, медленно отводя ее от ручки, увлекая меня обратно вглубь квартиры, подальше от всего внешнего мира.
— Давай, ты же знаешь, что я прав.
Если я хоть на мгновение задаюсь вопросом, прав ли он, значит, он, возможно, действительно прав. Я отступаю от двери и смотрю на него.
— Если годы терапии и таблетки мне не помогли, что же такого сверхъестественного сделаешь ты?