Время от времени он оборачивается, чтобы проверить, как я, и каждый раз я вздрагиваю и делаю вид, будто не пялилась на него только что во все глаза.
Как только мы доходим до окраины каменного круга, он останавливается и ждет меня, позволяя остальным идти впереди, пока я догоняю его, и мое сердце колотится от напряжения.
— Вот мы и пришли, — говорит он, его голос, как всегда, ровный и ритмичный, его внешний вид настолько безупречен, что никто не догадается, что он уже почти час бродит по сельскохозяйственным угодьям.
Сейчас, вечером, тридцатиградусная жара немного спала, оставив приятные двадцать. Но влажность все равно дает о себе знать.
Я не думала, что этот мир может быть более разочаровывающим, но я полностью и абсолютно разочарована при виде Стоунхенджа.
— Он немного...маловат, — невозмутимо говорю я.
— Она действительно это сказала. — смеется Зейн, смахивая пот с линии волос. Я отчаянно стараюсь не думать о том, как хочется слизать капли с его кожи. — Да ладно, размер — это не главное.
— Он действительно это сказал, — парирую я, скрестив руки на груди.
— 1:1, бабочка.
Зейн может не осознавать этого, но он гораздо более впечатляющий, чем любое чудо света. Он обнимает меня, и мы снова идем бок о бок. Я думаю об этом утре. Об этих руках на мне. Во мне. Запах костра проникает в легкие, воздух наполняют звуки барабанов, флейт и дикая, первобытная музыка.
— Некоторые считают, что Стоунхендж — символ плодородия, — говорит Зейн. — С этого ракурса его не видно, но с высоты птичьего полета он похож на женский половой орган.
— Мне кажется, это просто куча камней.
— Во всем есть символизм, Милли. Нужно только найти собственный смысл. Здесь нет правильного или неправильного.
— Некоторые говорят, что центральный круг — это образ Матери-Земли, ее утробы, из которой зародились растения и животные. Это место жизни, рождения, символ будущего. Возрождение, создание, регенерация. А кто-то утверждает, что камни расположены так, чтобы отбрасывать фаллические тени.
— Господи, какой ужасный способ прославить патриархат, — сухо говорю я.
— Позже я покажу тебе свою любимую тень.
— У тебя что, есть предпочтения в тенях-членах?
— Разве не у всех? — усмехается Зейн, сжимая мое плечо так, что я невольно прижимаюсь к нему еще ближе.