Направляюсь к центру каменного круга, среди всего этого хаоса, в надежде, что смогу спрятаться здесь от Зейна. Здесь так шумно, что я едва слышу свои мысли, но сквозь шум все равно доносится его голос:
— Милли!
Как только я оказываюсь на другой стороне круга, где раскинулась открытая местность, останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Сердце постепенно успокаивается. Затем я продолжаю идти. И мои размышления помогают мне осознать причину, по которой я с самого начала опасалась Жасмин. Она — альфа. Я была такой же до того, как я узнала настоящую правду о своей матери и стала тенью себя прежней. Той, которой мне уже никогда не стать.
Я была счастлива. Любима. Желанна.
У меня была семья.
Когда я приближаюсь к одинокому монолиту на поляне, я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Я прошла достаточно, чтобы ком в горле утих, но злость никуда не делась. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, как далеко я ушла. Все выглядят как муравьи. Все, кроме Зейна.
Его глаза блестят, как стекло на солнце, и я никогда не понимала термин «бабочки в животе» до сих пор. Я не ожидала, что он последует за мной, и признаюсь, его настойчивость впечатляет, хотелось бы обладать его стойкостью. Но не знаю, поможет ли ему настойчивость на пути прощения.
— Ты закончила убегать от меня?
— Не знаю. Ты уже закончил с чужой рукой на своем члене?
Могу ли я быть еще более жалкой? Двадцать четыре часа назад я даже не знала, что он существует. У меня нет права ревновать. Нужно напоминать себе, что он не моя собственность, но я ничего не могу с собой поделать. Ощущение, как будто меня убаюкали ложным чувством безопасности, обманом заставили думать, что он хотел этого, хотел меня.
— Думаю, я это заслужил, — Зейн проходит мимо меня к монолиту, снимает рюкзак, достает из него бутылку воды. Откручивает крышку и протягивает мне. — Пей. Иначе свалишься от обезвоживания. В отключке от тебя не будет никакой пользы.
— Перестань мне указывать.
— Перестань быть такой упрямой.
Я закатываю глаза и выхватываю бутылку из его рук, выливая небольшое количество воды на землю. Первый глоток на вкус райский, и мне приходится прикладывать все усилия, чтобы не осушить всю бутылку.
Возвращаю ему бутылку, стараясь напомнить себе, что я все еще злюсь. Но как только он делает глоток, жадно осушая воду, я ловлю себя на том, что смотрю с каким-то странным наслаждением. И начинаю подозревать: он прекрасно знает, что творит.