Если это звучит как отговорка, пусть будет так. Зато честно.
Она проводит пальцами по траве и срывает маргаритку.
— Я тебе не верю, — говорит она, но ее улыбка говорит об обратном.
— Наглость. — Я наклоняюсь ближе, понижая голос. — Может, я просто хотел оставить тебя себе.
— Все еще не верю, — ее взгляд цепляет меня за самое сердце. Но энергия говорит обратное. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, но она закрывает рот ладонью.
— Я так обезвожена, — говорит она приглушенным голосом.
— Мне все равно. — Я убираю ее руку и целую в лоб. Ее глаза закрываются. — Я вернусь.
— Куда ты идешь?
Она садится, когда я начинаю вставать.
— Принесу тебе воды.
— А если меня съест дикий зверь?
Я смеюсь.
— Во-первых, у тебя больше шансов умереть от обезвоживания. А во-вторых, единственное дикое животное, которому позволено даже думать о том, чтобы тебя съесть, — это я.
ЗЕЙН
Когда я возвращаюсь, наступает золотой час, излучающий мягкий желтый свет на ландшафт. Все выглядит более нежным, более красивым, прямо перед закатом солнца. Горько-сладко от красоты, потому что я знаю, что у нас осталось не так много времени. В течение следующего часа мне будет только хуже.
Милли спит у монолита, ее тело лежит на боку на траве, колени согнуты в позе эмбриона, голова покоится на одной руке, другая вытянута, ее пальцы обвиты «цепочкой» из маргариток, а удлиненные тени падают на ее неподвижное спящее тело; одна половина купается в свете, другая — во тьме. Инь и ян.
И только сейчас у меня появилась возможность в полной мере оценить ее красоту.
Я стараюсь ее не разбудить, но, когда присаживаюсь рядом, она шевелится, словно чувствует мое присутствие. Блеск пота покрывает ее кожу, ее дыхание прерывистое. Не могу понять, снится ли ей кошмар или что-то приятное.
Я осторожно вырываю «цепочку» из ее нежных рук, завязываю концы и кладу венок ей на голову. Из всех маргариток, цветущих на этом поле, она выбрала те, что с изъянами. Фиолетовые, нераскрывшиеся, редкие. Я улыбаюсь. Она начинает видеть красоту в несовершенстве, свет во тьме. В сломленности, уродстве и шрамах.
Мне бы хотелось оставить ее себе.
Я запоминаю каждую деталь: кеды, брошенные в стороне, покрытые пылью. Как ее грудь вздымается в такт дыханию, как солнце играет на ее плечах. Легкий пушок на руках. Земля под ногтями. Запах травы и секса. Дикого. Настоящего. Мой член напрягается в джинсах, и внезапно мне становится недостаточно просто наблюдать. Мне нужно прикоснуться к ней.