И Аля медитировала. Хотя сначала это больше было похоже на фильм, который монтируют прямо у нее в голове. Всякий раз, когда она закрывала глаза, она представляла Вадима, его лицо, объятия, поездки, маленькие счастливые кусочки их совместной жизни. Потом она обычно начинала плакать, иногда ложилась на циновку и оставалась в одном положении с закрытыми глазами в течение нескольких часов. Через месяц у нее не осталось слез, и отпускать стало намного легче. И наконец, в один из дней, сидя на циновке в задней комнате монастыря, она вдруг поняла, что уже какое-то время просто сидит, и не думает ни о чем, даже не вспоминает Вадима.
Потом она стала встречать девочек из приходской школы, они обычно ходили стайками и постоянно улыбались, когда видели Алю. Все время повторяли ей, что она «суай мак» и махали на прощание. Аля махала им в ответ и привозила из города шоколад, который тайком отдавала Большому Джо. Так ее жизнь начала меняться, миллиметр за миллиметром ее сердце стало очищаться от ржавчины. Аля любила детей, и после смерти Вадима часто думала, как бы ей жилось, будь у них ребенок. Было бы ей легче перенести его уход, зная, что она не одна, что часть Вадика навсегда останется с ней? Или наоборот тяжелее, узнавать в ребенке черты любимого и каждый раз переживать о том, что он никогда не узнает отца...
Когда они только поженились мысль о ребенке даже не приходила им в голову. Им было слишком хорошо, они не могли насытиться друг другом, почти все свободное время они проводили вместе. Тем более, что его было не так уж и много: Вадим часто ездил в командировки, Аля много времени проводила в редакции, да и ее иногда отсылали в «поля». А когда Вадим готовил свои выставки он вообще ночами пропадал в студии и на площадках, где собирался размещать работы. Пока к вечеру оба они добирались по Московским пробкам домой, у них не оставалось ни сил, ни времени толком даже поговорить. Обычно тот, кто первым приезжал готовил легкий ужин, какой-нибудь салат или пасту, потом они вместе съедали этот ужин и засыпали почти на ходу. Ребенок не ваисывался в этот ритм жизни. Но иногда Але очень хотелось проснуться утром и обнаружить, что она беременна. Только этого чуда так и не произошло.
7.
12.
Когда впервые Вадим прокатил ее на мотоцикле, она поняла, почему он так страстно этим увлечен. Свобода – вот что привлекало его больше всего. В принципе свободу он и ценил больше всего, и искал ее во всем. Поэтому и работал фотографом – путешествия, фриланс, никаких привязок к месту и ко времени. Конечно, у него была своя студия в Москве, но там он устраивал съемки только тогда, когда приезжал в город, а в остальное время в студии трудился его заместитель. А мотоцикл давал Вадиму ощущение «непривязанности», как он сам любил говорить. Даже московские пробки можно было объезжать, если ты ведешь мотоцикл. А его черный Ducatti был похож на какого-то робота-трансформера, прибывшего из другой галактики. Он развивал сумасшедшую скорость и Аля его побаивалась. Ей гораздо ближе была спокойная езда на ее маленьком «жуке». Но, когда Вадим повез ее в Крым на своем Рэндж Ровере, то и мотоцикл поехал с ними. И там, на Ялтинской трассе Вадим впервые заставил ее поехать на мотоцикле вместе с ним. Он заранее купил и оформил для нее шлем, сделал этакий личный подарок: покрыл шлем словно газетный переплет любимыми Алиными стихотворениями, написанными вязью и очень мелкими буквами. Получилось очень красиво.
- Я знаю, что надевать ты его будешь довольно редко, но безопасность превыше всего, - сказал Вад.
Еще он купил ей специальные сапоги и прорезиненную куртку, которая в случае падания хоть немного защищала бы кожу. В этой куртке и сапогах было ужасно жарко, крымское лето предназначено для туник и коротких шорт, но никак ни для сапог и курток. Но Аля терпела, ей хотелось разделить с Вадимом его увлечение, стать еще немного ближе.